Это была она. Та самая птицепоклонница… Клевия!
Насмешливый голос исходил откуда-то со стороны, но это не имело значения. Чужое имя, вспыхнувшее в памяти, неождианно придало сил. Удвоив напор, я все-таки сумела освободить одну руку и тут же избавилась от кляпа и повязки.
Яркий свет, ударивший по глазам, на миг ослепил, но я быстро привыкла. Осмотрелась и наконец поняла, куда попала.
Празднество. Финальная точка шествия культистов. На подвесной площади, увитой гирляндами и лапником, под сталактитами самых роскошных башен, усыпанной разумниками в одинаковых темно-лиловых балахонах. Сбоку, на возвышении – плетеная поделка из высохшего и хрупокго колючника. И я, там, где у раскидистого идола должно биться его растительное сердце. Олицетворение всего темного, что должно было сгинуть в очищающем пламени. Как лейры.
– Мама будет тобой гордиться, дорогуша, – бросила Клевия с отвратительной улыбкой. Стоя на помосте рядом, она и еще несколько культистов руководили ритуалом.
Я почувствовала в ее словах подсказку и оглядела сборище перед собой. Возможно, рассудок мой к тому моменту уже помутился от ужаса, но мне показалось, будто среди чужих и жадных до зрелища лиц мелькнуло знакомое. Вечно недовольное, с поджатыми губами и укоризной в глазах. Мелькнуло и исчезло.
Мама?!
Открытие стало ударом. Острейшим из ножей, вонзившихся глубоко в сердце. Я задохнулась и на еще большую потеху толпе обвисла в жестких путах.
– Не стоит так отчаиваться. – Вопреки острому желанию, сознание отказывалось покидать меня, а голос Клевии, звучавший поверх бессмысленного гула, вворачивался в самые уши. – Утешься тем, что после этой ночи, твое имя станет синонимом покорности судьбе и верности долгу. – Она развернулась к толпе и, раскинув руки, прокричала: – Вот и настал час, которого мы все столько ждали! Миг откровения! Момент, когда благословенное пламя снизойдет, и через эту невинную душу, которй успела коснуться скверна, очистит всех нас и отсрочит возвращение лейров из небытия!
Толпа взорвалась воплями и улюлюканьем.
Странное дело, но как только это произошло, во мне как будто что-то отключилось. Потрясение, неверие, ужас, все отступило. Растворилось в одной крохотной мысли, поглотившей все мое сознание. Имя! Единственное, которое, как я откуда-то знала, могло меня спасти.
– Гауга, – прошептала я как заклинание.
Клевия, под одобрительный гомон, приблизилась. В руках ее занималась горелка. Близилось время развязки.
Он явился без шума и блеска. Тихий и скромный прохожий, который по случаю свернул не в тот поворот. Простому взгляду он ничем не выделялся из общей пестрой массы, однако для меня полыхал тем темным факелом, каким я застала его в палатке. Даже в ярко-красном сюртуке и в высокой шляпе. Глаза его, демонически желтые и лукавые, освещали меня маленькими прожекторами, на лице играла самодовльная ухмылка. Казалось, капитан с самого начала знал, чем все закончится и нисколько не волновался.
Клевия этого не замечала и, воздев над собой горелку на манер факела, в совершеннейшем иступлении прокричала:
– Гори!
Толпа взорвалась:
– ГОРИ!!!
Выпросив будто таким образом разрешение, Клевия в последний раз задела меня безжизненным взглядом и поднесла горелку к комку из сухих колючек. Я замерла. Вместе с вниманием, которое сосредоточилось на огоньке, танцевавшем на конце горелки.
Собравшиеся внизу бесновались, скандируя:
– ГОРИ!!! ГОРИ!!! ГОРИ!!!
Однако упрямый язычок пламени, точно назло, отказывался спрыгивать на податливые ветки. Наоборот, он как к матери тянулся к той, которая его породила.
Клевии это не нравилось. Все яростнее встряхивая рукой, она старалась поджечь хоть что-нибудь горючее.
И вот тогда случились неожиданное: с небес прямо на толпу спикировал корабль.
Началась суматоха. Дикая паника. Те, кого не расплющило тяжестью звездной яхты, бросились врассыпную, вереща и изрыгая проклятья. Клевия, взиравшая на весь этот бедлам с глазами, похожими на блюдца, только и делала, что нелепо открывала и закрывала рот. Пламя ее горелки потухло окончательно. Я же, слегка дезориентированная такой внезапной жестокостью, но не сумевшая проникнуться сочувствием к тем, кто только что хотел меня сжечь, смотрела на свою пленительницу и утопала в мрачном торжестве.