– Ну-ну! Бог в помощь! Пришлю вам моего помощника. – Садясь в коляску и пожимая мою руку, ответствовал пристав, рассеянно обводя взглядом перепуганных дворовых. – Трогай!
Проводив взглядом отъезжающий экипаж, поспешил я обратно. Проходя мимо понурого, едва держащегося на ногах псаломщика, бросил:
– Посиди, отдохни еще, я почитаю.
Оставшись один, я приоткрыл дверь, вошел и закрылся на ключ…
Светало. Каминные часы пробили четыре раза. Летнее утро медленно разбавляло ночную тьму. Свечи, о которых в суматохе забыли, давно оплавились и погасли; последний трепетный огонек у образа потрескивал и мигал, борясь с заливающим его расплавленным воском. Покойница смирно лежала на своем неудобном ложе.
Я вынимал огарочки, ставил новые свечки, затепливая их от предыдущего огонечка. Открыл окно, впустил озерную свежесть в душный, застоявшийся воздух библиотеки и встал к аналою. Прочитав несколько страниц из раскрытой псалтыри, я, дойдя до слов: «Душе моя, душе моя, восcтани, что спиши…», оставил книгу, приблизился к Марии Афанасьевне, положил ей руку на лоб и с глубокой нежностью спросил:
– Что хочешь от меня, душа моя, любовь моя единственная? Все сделаю! – И вдруг достал из ящика письменного стола маленькие ножнички, и, поддавшись внезапному порыву, отстриг прядку волос. Спрятал их в платок, а платок – в нагрудный карман и пошел открывать псаломщику, который дергал ручку двери; вместе с ним пришли и бабы убирать покойницу.
Не глядя ни на кого, я пошел на зимнюю веранду, сел в кресло хозяйки и стал подремывать. Из этого состояния меня вывел тихий голос в голове, который настоятельно требовал открыть ящик в секретере в спальне, и я повиновался. В сомнабулическом состоянии пошел туда, открыл его и нашел драгоценное ожерелье. Это украшение надевала Мария Афанасьевна в особых случаях; синий камень в сплетении семи золотых цепей был хорошо мне знаком.
– Вот что должны вы сделать для меня: возьмите и сохраните, – снова прошелестело в голове, а может, и в самой душе, я не понял.
Но повиновался и положив цепи в карман, поднялся в отведенную мне комнату и глубоко заснул. Разбудил меня стук, это камердинер принес мне письмо от Пети.
«Страшная ночь, дорогой мой друг! Пока Симеон бормотал слова свои, показалось мне, что стены раздались вдруг, и ледяной струей обдало с головы до ног. И полоснул ветер по темным углам, и погасли свечи.
– Поднимись! – услышал я родной голос.
Медленно достал я платок и вытер холодный пот со лба. Повернулся. Тихо было и темно. Полная луна лила свой белый свет. Оглушенный и завороженный, я не сразу с мыслями собрался, все всматривался в прекрасное лицо жены, которая казалась при этом свете просто спящей.
«Чувствуешь ли ты, ангел мой, что я рядом, что плачу по тебе? – думал я, вперив глаза в ее лик. – Как могла ты оставить нас так внезапно? Меня, наших девочек? И как нам жить со знанием таким? Что случилось, драгоценная моя Мария Афанасьевна? Кто виноват, что душа твоя к злому обернулась? И кому молиться за спасение ее?»
Я содрогнулся от рыданий и увидел, как в расплывающееся от слез окно влетают светляки.
– Петя! – снова услышал я ее голос. – Похорони меня в «ведьминой канаве», что у нового колодца.
И вдруг лежит опять покойница холодная и неподвижная. Словно и не было ничего. Только ветер гудел. Тут и псаломщик пришел, подивился, что свечи не теплятся, зажег их, перекрестился да принялся читать по усопшей.
Ошеломленный, я долго еще стоял у образа, перебирал свои горькие мысли. Не поверил все-таки я ни тому, что своими глазами видел, ни тому, что своими ушами слышал. Ну как можно было поверить, что моя Мария Афанасьевна – суть настоящая ведьма?! Да невозможно в это поверить никак! Весь вред для сознания, верно, шел от микстуры, которую ты мне дал. Да, что пасечник? Старик, выживший из ума. Мало ли ему что по старости, от невежества да от слабости глаз привидится! И как же я могу похоронить ее вместе с ведьмами? И не их ли черепа видел я во сне? Все дьявольские шутки! Господи! Помоги мне не потерять разум и ясность мысли! Наконец, помолясь за душу усопшей и собравшись с духом, я поцеловал ледяной лоб и вышел вон.
Сам же я ясно понимал, что вступаю в новую, неведомую жизнь. Я поднялся к себе, сел к секретеру, достал бумагу, придвинул чернильницу. Эти простые, домашние, повседневные жесты придали немного порядка тревожным внутренним монологам. Я принялся писать священнику, приставу, тебе и камердинеру распоряжения о похоронах и дальнейшей жизни дома, особо я выделил место захоронения и настоятельно просил это уважить.