- Откуда тебе это известно? Ах да, вы же связаны...
- Да, - Грейслейн кивнул, - поэтому я решил, что ждать дольше бессмысленно. Если я промедлю, то этот инструмент ускользнет из моих рук. Тогда моя жизнь станет по-настоящему бессмысленной. Последний шанс. Дай мне свою руку, - попросил Грейслейн. - Я покажу тебе, что искал, и покажу тот день, когда решил, что найти это - смысл всей моей жизни.
'Не бери, - пришла мысль, - не бери эту руку, не касайся ее'.
Однако Мизар все же поднял ладонь, и в этот миг рука Грейслейна, которая до того была скрыта складками плаща, протянулась вперед, и его пальцы сомкнулись на запястье Мизара. Его рука! Вся она от кончиков пальцев до локтя была покрыта шевелящейся радужной массой. Мизар в ужасе понял, что это крылья бабочек, облепивших ее. Даже не так - сама рука состояла из них, сохраняя свою форму, но на самом деле ее не было, как если бы бабочки сантиметр за сантиметром поедали ее. Что за...- когда их руки соприкоснулись, бабочки попытались переползти на его ладонь. Он хотел выдернуть руку, но не смог.
- Грейс, пусти, отпусти меня! - воскликнул он, но брат молчал. - 'Структура...' - Он хотел прочесть заклинание, но ни звука не совалось с его губ.
'Мой голос! Зрение...'
Рука Грейслейна и кишащие на ней создания начали расплываться перед глазами. Их сплетенные пальцы стали словно едины. Никогда прежде Мизар не сталкивался с таким сопротивлением. Значит, все же... это была уловка. 'Будь ты проклят, Грейс...'
Часть 5
Очертания тронного зала померкли и постепенно сменились другой обстановкой. Это была комната, довольно обширная, с высоким сводчатым потолком и двумя лестничными маршами, поднимающимися по спиралям на второй этаж. С потолка свисала огромная хрустальная люстра, освещающая роскошное убранство холла,
Толстый ковер застилал большую часть пола. По периметру были расставлены диваны с парчовой обивкой. Синее и золотое - излюбленные цвета в этом доме. Мизар помнил эту обстановку слишком хорошо. Дом семейства Фон Грассе, где он провел все детство и юность. Ненавистное место.
Однако, хотя сейчас оно выглядело пустым и заброшенным, Мизару слышались детские голоса. Мальчишки-подростки окружали его, сидя на диванах или упражнялись в фехтовании. Сам Мизар сидел на одном из диванов в одиночестве. В его руках была раскрытая книга. Захлопнув ее, он прочел название - 'История стран Юга. Военное дело в контексте зеркала истории'. Что за странная книга, он никогда не читал чего-то подобного. Хотя он не раз видел ее у Грейслейна. Грейс?
Мизар понял, что не так было с его руками. Пальцы выглядели тоньше, но на ладонях - мозоли, как от долгих тренировок с мечом. И еще, его волосы - они не лежали привычной волной на левом плече. Подняв руку, Мизар ощутил, что они стали короткими и свободно рассыпались по плечам, укрытым кожаным темным плащом. Эта одежда...
Мизар порывисто поднялся. Оглядевшись, он нашел настенное зеркало справа от дверей. Кто-то из мальчишек постарше окликнул его, но Мизар не обратил на это внимания. Они были всего лишь шавками, бегущими к отцу, когда тот говорил 'к ноге'. Подбежав к зеркалу, он встал как вкопанный. Потому, что из зеркала на него смотрел совсем другой человек: стройный, поджарый, но довольно широкоплечий для своих четырнадцати лет. В отражении Мизар узнал своего брата.
В этот момент раздался стук во входные двери. Старый слуга дома в золоченой ливрее медленно и степенно направился к дверям. Кто бы это мог быть в такое позднее время? Шел десятый час вечера. За стенами особняка, выложенными из крупных камней, стонал ветер и лил холодный дождь. Слуга повернул ручку дверей и опустил взгляд. Мальчишки вытянули головы, пытаясь разглядеть незваного гостя. Сам Мизар не сразу увидел. Лишь когда слуга отошел в сторону, он увидел его.
На пороге стояло насквозь мокрое создание, с облепленным темными длинными волосами лицом, бледность которого говорила о крайнем истощении нервной системы и всего организма. С первого взгляда невозможно было понять мальчишка это или девчонка. Ребенок не старше десяти лет. Но когда он поднял голову, Мизар увидел взгляд... Эти глаза - пронзительные, отчаянные, глубокие, словно эта дождливая ночь. В них было столько оттенков, что они никак не могли принадлежать ребенку.