Через секунду до меня доходит аромат её духов. Что-то в груди неприятно сжимается.
Клубника.
Что-то шевелится в заднем кармане. Гудение телефона постепенно становится ощутимым.
Блядь.
Достаю его.
Хадсон.
Не вздумай нажраться сегодня, Рид. Забор ждёт тебя, младшенький. Ровно на рассвете!!!
Угу. Есть только одна вещь хуже ранних подъёмов — это ранние подъёмы ради чёртовых фермерских обязанностей, которые я терпеть не могу. А забор — вообще на вершине моего списка ненависти. По правде говоря, помимо того, чтобы сидеть верхом, в ранчо-делах меня мало что радует. Горы и поля быстро надоедают. Я больше человек по людям. Может, однажды уеду куда-то и увижу мир.
Цокот каблуков возвращается. Всё так же уткнувшись в экран, она проходит мимо меня. Я открываю рот, чтобы спросить, не заблудилась ли она. И... ничего.
Ни слова.
Вот чёрт.
Опустив голову, перехожу улицу и направляюсь к пикапу, засунув руки в задние карманы джинс Wrangler. Оглядываюсь, когда она сворачивает на улицу, где стоит Heritage Inn, и исчезает внутри огромного старинного здания.
Провожу рукой по взъерошенным волосам, потом — по трёхдневной щетине, о которой не задумывался до этого самого момента. Усаживаюсь в свой чёрный F-250, мягкое сиденье из наппы (*Наппа — это мягкая, эластичная кожа высокого качества (чаще всего телячья), используемая для пошива одежды, обуви и обивки мебели.) уютно обнимает задницу. Захлопываю дверь и опускаю лоб на руль.
В голове всё по кругу: светлые волосы, карие глаза, её шаг. Я глубоко вдыхаю и закрываю глаза. Этот проклятый запах. Он способен свести с ума даже проповедника. Смотрю на здание Heritage Inn, пока завожу двигатель. Рёв восьми цилиндров возвращает меня в реальность. Единственное, что я люблю сильнее семьи и случайного секса на заднем сиденье, — это моя тачка.
F-250, дизельный V8 Power Stroke 6.7 литра. Чёрные магниевые диски, двойной спортивный выхлоп, салон из чёрной кожи наппа. Урчит даже на холостых. Тянет, как шестнадцатилетний жеребец. Ревёт, как зверь, когда выезжаешь на шоссе.
Я отпускаю тормоз и качусь к первому светофору, оглядываясь назад по улице.
Никакой шикарной блондинки. И, наверное, к лучшему. Девушке вроде неё в этом городе с кучей простых, горячих мужиков не выжить и двух минут.
Свет загорается зелёным, и я жму в пол. Улица дрожит от гула, шины оставляют на асфальте чёрные следы. Улыбка расползается по лицу. Вот оно. Почти так же хорошо, как то, что я хотел получить изначально.
Час с хвостиком и я уже подъезжаю к Ранчо Роузвуд. И всё это время в моей голове — женщина в красных каблуках. Представляю, как она поднимает взгляд на меня. Как я не теряю дар речи в самый неудобный момент. Говорю «привет», и она говорит «привет» в ответ.
Нет. Всё. Это уже слишком.
Дорогой дневник, блядь.
Хотя... блондинка только в этих самых каблуках...
Или каблуки — у неё над головой...
Бля.
Мне придётся остановиться, если не перестану думать об этом прямо сейчас.
Когда знакомые огни дома появляются вдали, в конце длинной грунтовки, по которой я езжу уже двадцать восемь лет своей жизни, я зеваю. Кровать сейчас звучит как лучшее место на планете. В 12:15 я загоняю машину в сарай и глушу двигатель. Если повезёт — мама уже спит.
Хадсон — тоже.
На отца можно не переживать: он спит, как мёртвый. Мне на руку. Мак снова в отъезде с гастролями. Без него сложно. Мы с детства были не разлей вода. Хаддо всегда пытался быть копией старика. А Лоусон сразу после выпуска свалил в город учиться.
Умный.
Прохожу через белые ворота во двор. На другом конце веранды рычит Чарли — шавка Хадсона.
— Тихо, гремлин недоделанный, — бурчу я.
Он вскидывает голову и заливается лаем.
Блядь.
Я тихо пробираюсь внутрь, и запах маминой стряпни тут же ударяет в нос. В духовке, всё ещё светящейся, под фольгой ждёт тарелка. Чёрт, внезапно я понимаю, насколько голоден. Открываю дверцу и тянусь к еде — она обжигает ладонь, я чертыхаюсь сквозь зубы и хватаю полотенце.
— Рано ты сегодня, сынок, — раздаётся голос мамы с конца коридора. Она стоит, прислонившись к косяку, в уютном халате, крепко завязанном на талии. Её светло-русые волосы заплетены в косу, зелёные глаза, такие же, как у меня, смотрят с теплом и добротой. Мне двадцать восемь, а я до сих пор её «мальчик». С одной стороны, мило. С другой — напоминание, как далеко мне ещё до взрослой жизни.
— В городе тихо. Это Хаддо надо было ехать — такой движ по его части.
— Вот бы поехал. Твоему брату надо выбираться из дома почаще. Может, Адди вытащит его в город. Ему бы не помешало побольше времени с ней проводить. Она мне нравится. Хорошая она.
Если бы мама знала, чем я на самом деле занимаюсь, когда «выбираюсь», вряд ли бы она так одобряла. Хаддо, вечно зарытый в своих мыслях и лошадях, обычно на женщин времени не тратит. Хотя... похоже, с Адди, новой ветеринаршей, всё иначе. Даже Чарли — его злобная шавка и тот её любит. Насколько мы знаем, у них с Хадсоном всё строго профессионально.
Печально для Хаддо.
— Увидимся утром, — говорит мама и отталкивается от стены, уходя вглубь дома.
— Ага, спокойной ночи, мам.
Я открываю ящик и принимаюсь за жаркое с кленовой глазурью на овощах. Моё любимое. Где-то в животе рождается укол вины за то, что не пришёл на ужин. Но оно того стоило — хотя бы ради того, чтобы увидеть самую красивую девушку, какую только Господь мог создать. Жую и наслаждаюсь вкусом, снова прокручивая в голове её лицо и покачивание бёдер.
Да, этого мне хватит надолго.
Господи всемогущий, теперь у меня стояк.
Фу, слава богу, мама уже ушла.
Бросаю грязную тарелку и приборы в раковину, включаю воду. Сдёргиваю с себя рубашку и иду по коридору в свою комнату. Да, я всё ещё живу с родителями. Поздравьте, перед вами чемпион мира по провалу жизни. Не дайте блестящему пикапу себя обмануть — у этого парня ничего не под контролем.
Вообще ничего.
Если бы я стал хотя бы наполовину таким человеком, как мама — умер бы счастливым.
Планы на будущее?
Нет.
Брак и дети?
Нет.
Карьера и сбережения?
Ты о чём вообще?
Барахтаюсь в собственном болоте. Рид Джеймс Роулинс. Метр восемьдесят с лишним, мускулистый, остроумный, вечно на грани, с добрым сердцем (так говорят), тёмный блондин с небритостью, которая случается сама собой — бесполезный груз. Всё потому, что не могу выбрать дело по душе. И уж точно я не фермер.
По крайней мере, не добровольно.
Бросаюсь на неубранную кровать и скидываю ботинки пятками. Одеяло не сопротивляется, когда я скидываю его в сторону и ныряю в тепло, которое буквально зовёт меня по имени. Веки тяжелеют, а в голове снова и снова всплывает её лицо.
Женщина, ставшая основой мужчины. Его капитан. Слова отца. Он постоянно их повторял, когда кто-то из нас, сыновей, хоть на секунду прислушивался. С такой, как она, можно было бы свернуть горы. Ради неё я бы мог стать кем-то настоящим.
Или провести всю жизнь в фантазии, которая однажды разобьёт мне сердце.
Чёрт возьми.
Девушка вроде неё ни за что не захочет кочующего типа вроде меня.