Едим молча, пока Мак не зевает.
— Ладно, я пойду спать. Рид, ты встанешь на первую вахту? Надо проследить, чтоб звери не вспугнули стадо.
— Конечно. Всё равно спать не получится.
— Из-за мыслей о той самой блондинке? — снова лезет Стэн.
— Отвали, Стэн, — рычу я.
Что-то в том, как он говорит о Руби, бесит меня до костей. Может, это усталость, может, то, что я не видел её уже слишком долго. А может — потому что я наконец нашёл её. Мы создали нечто настоящее, сильное. А её жизнь — та, которую она строила десять лет, которую всем сердцем хочет — не включает меня.
И быть здесь, посреди ниоткуда, только подчёркивает, насколько разные у нас миры. Насколько далеко они друг от друга.
Я подхожу к куче снаряжения, приподнимаю одеяло, накрывающее седла, и достаю винтовку. Возвращаюсь к костру, устраиваюсь поудобнее и начинаю всматриваться в деревья, выискивая движения между стволами.
Проходит час. Ничего. Мысль ускользает к Руби. Я поднимаю взгляд к звёздам. Млечный Путь растянулся над снежным пологом, и я представляю, как она тоже сейчас смотрит в небо. В то же самое небо, что и я.
— Что, движение есть? — голос Мака возвращает меня в реальность. В холодную, реальность без Руби.
— Ничего.
Он садится рядом, откидывается назад, поднимая глаза к небу.
— Знаешь, с тех пор, как вы с Руби взялись за Гарри, ты очень изменился.
Я хмыкаю.
— Может быть.
— Ты так не думаешь? А вот Руби думает.
— Руби — это…
— Я знаю. Она не просто девушка. Жалко, что после всего она вернётся в город. У тебя будет ранчо, у неё — карьера. Почти идеально, младший брат.
В его голосе есть и шутка, и правда. И это злит. Потому что он прав. Я опускаю голову, сцепляя руки между коленями.
— Да… почти.
— Рид, скажи ей, что ты чувствуешь. Потом будешь локти кусать, если промолчишь.
— Ты же знаешь, что не могу.
— Почему?
Я стону и провожу руками по лицу.
— Я был первоклассным идиотом, когда сказал Хадсону всё то, пока он с Адди были в этой ситуации. Надо было просто, блядь, молчать.
— Возможно. Но ты тогда сражался за них. И он это понял. Ты больше похож на Гарри, чем сам осознаешь, младший брат.
— А теперь я остро понимаю, почему он не просил её остаться. Как я вообще могу просить такое у Руби, после всего, что она сделала? После всего, что она построила.
Мак хлопает меня по спине и поднимается, освобождая проход мимо костра:
— Давай, иди погрейся. Я побуду здесь. Всё равно последнее время толком не сплю.
А это ещё что значит?
Мы никогда не спрашиваем Мака о его работе. Мама не может. Мы — не хотим. Как будто это негласный семейный кодекс, необходимый для выживания.
— Может, я ещё немного посижу с тобой? — предлагаю я.
— Как хочешь. Но кому-то из нас всё-таки стоит поспать.
Он снова плюхается на бревно, плотнее закутываясь в куртку. При всех ужасах, что он видел и пережил, он самый уравновешенный из нас. По крайней мере, как мне кажется. Он поднимает с земли ветку, покрытую снегом, и начинает ковыряться в костре. Искры взлетают вверх, сверкают и гаснут в ледяном воздухе.
Единственные звуки вокруг — пение ночных птиц и тихое шуршание чего-то среди деревьев.
Мак вздыхает, и я отрываю взгляд от пламени, поворачиваясь к нему. Лицо, как всегда, ничего не выражает.
— Что у тебя там в голове крутится, Маки?
— Ничего.
Я поднимаю бровь, и он улыбается — вяло, одним уголком рта.
— Просто посчитал, сколько дней осталось.
В горле внезапно встает ком.
Когда Мак уходит на очередную ротацию — это всегда тяжёлый день. Каждый его отъезд — как ставка в игре, в которую я не хочу играть, но отказаться не могу.
— Сколько? — спрашиваю я, и каждое слово даётся с трудом.
— Одиннадцать дней, — отвечает он и снова тычет палкой в огонь, будто тот виноват в его отъезде.
— Блядь.
— Ага.
— Когда ты уже бросишь всё это дерьмо?
— Мне нравится моя работа. И чё-то я не вижу, чтоб какая-нибудь городская девочка приехала и спасла меня.
Я замираю и встречаю его взгляд. На лице — наглая ухмылка. Я бью его в плечо. Он заливается хохотом, запрокидывая голову.
Да пошёл ты, Мак.
Просто пошёл ты.
— Ты только вернись, слышишь? — выдыхаю я почти шёпотом.
— Обязательно, блядь, Ридси, — подмигивает он.
Я закатываю глаза, но перед глазами всё плывёт, и я едва сглатываю, чтобы не задохнуться от того, что его слова оставили внутри.
Позади меня раздаётся рёв — стадо Хадсона бушует, пока мы спускаемся с горы и направляемся к базовому лагерю. Два больших белых шатра, которые мама ставит каждый год, уже стоят возле Шевроле Гарри. По лагерю снуют фигуры, замирая и наблюдая, как мы гоним скот всё ближе. Наверное, мама снова кого-то из подруг затащила помогать.
Мы первые. Команды Хадсона и Гарри, похоже, ещё спускаются. Мак кричит сзади, голос севший от недельных перегрузок — у меня такой же. Магнет поддаётся лёгким движениям ног, змеёй скользит по склону — я стараюсь не дать скоту понестись. Только этого нам не хватало — чтобы стадо унеслось прямо на маму. Хотя лагерь совсем рядом, темп у нас такой, что кажется — ещё километры до него.
Вдруг воздух разрывают крики. Чэнси несётся по склону рядом со стадом Гарри. С виду — их скот срывается вслепую вниз по горе.
— Блядь! Мак?
— Вижу!
— Кёрли, держи стадо!
Мак и я срываемся в галоп к Гарри и Чэнси. Шляпа слетает с головы, кувыркаясь по снежной траве. Стадо в панике, а ругань старика Гарри слышна даже отсюда. Его люди отстают, не справляясь с ландшафтом, и он один, как Дон Кихот, пытается остановить этот бешеный поезд.
Я подстёгиваю Магнита, его уши прижимаются — тысяча с лишним фунтов чистой мощи подо мной мчится вперёд. Через секунду Мак равняется со мной. Мы перехватываем стадо, и Гарри смотрит на нас — смесь облегчения и ярости в его взгляде. Потерять контроль над скотом — это удар по самолюбию, я знаю.
— Но-о-о! — кручу Магнита, заставляю его двигаться резкими, точными рывками, виляю из стороны в сторону, пока вожаки не сбавляют темп. Адреналин пульсирует в жилах, я хватаюсь за луку седла, держусь. Магнит понижается в корпусе, резко поворачивает то в одну, то в другую сторону. Мак и его кобыла работают с другого края, у головы стада.
Миллион рывков и изгибов спустя — стадо снова на шаге. Гарри подскакивает к нам, Чэнси в пене и грязи до самых скакательных суставов.
— Я справлюсь, сынок, — бурчит Гарри.
Самое близкое к «спасибо», что я когда-либо от него слышал. Я киваю, сдаю ему позицию. Один из его парней меняет Мака, и мы возвращаемся к нашему стаду, по пути подбирая мою шляпу.
— Думаешь, это волки?
— Скорее всего. Гарри расскажет, как вернёмся.
Из-за всей этой суматохи мы уже почти у лагеря. Мама стоит, скрестив руки, перед главным шатром. Она всё видела. Порой я задаюсь вопросом — волнуется ли она когда-нибудь за Гарри? Они оба всегда излучают уверенность, партнёрство. Но с нашей работой… Она же должна переживать. Гарри ведь уже не мальчик.
Когда скот загнан, и несколько парней остаются на посту, я подскакиваю к шатру и спрыгиваю с лошади. Как только ноги касаются земли, из груди вырывается долгожданный выдох — тот самый, что я сдерживал с момента, как мы покинули дом.