— Нет, — сказала Рен, но в ее голосе не было уверенности. — Это... я не могу объяснить. Это не та карта, не истинный центр. Но я не знаю, почему.
Это было то самое шоу, которое устраивали мошенники, создавая впечатление, что к чтению карты претендент прикоснулся божественным образом. Но обычно это приводило к заявлению о каком-то чудесном смысле, и Рен только выглядела растерянной. Она и в этот раз не стала бы выбирать такой путь — не сейчас, когда она пытается доказать, что ее дар достоин внимания.
— Возможно, он говорит о событиях, которых мы не видим, — сказал Киралич, наблюдая за Рен а не за картами. — Или о влиянии Ларочи?
В ее глазах что-то мелькнуло, потом исчезло. Она подняла карты. — Думаю, нет, но и не могу сказать, что это такое. Прошу прощения. Вы хотели узнать, говорит ли Ажераис через меня. Это единственный ответ, который я могу дать.
Киралич подождал, пока она прочтет заключительную молитву. Затем он сказал: — Твоя готовность признать сомнения говорит о тебе хорошо... хотя, когда речь идет об убеждении других, уверенность была бы более полезной. Я подумаю над вашими словами, Шзорса Аренза.
То, что он так обратился к ней, было комплиментом, но улыбка Рен оставалась хрупкой. — Зови меня Рен, Киралич.
Грей хранил свои вопросы до тех пор, пока остальные не ушли. Затем он сказал: — Последняя карта...
Она вздохнула, прислонившись к закрытой двери. — Воистину, я не знаю. Я подумала, если это сигнал Пармы, с медальоном Ноктата, но... — Рен покачала головой, смущенная и раздраженная. — Это будет меня беспокоить.
Она имела в виду только последнюю карту, которая вызвала недоумение и показалась Грею неполной, но ее слова вызвали дрожь беспокойства.
Рен почувствовал А'аш в Ночь Ада, когда шторм бился о камень присутствия Ажераиса. Она снова столкнулась с Изначальным, когда отправилась в сон в поисках Шзорсы.
А сама Рен держала Триката. И в то же время она была связана с Ажераисом через свой дар.
А если влияние Изначального просачивается сквозь него? Если камень разрушается под воздействием бури?
— Мы разберемся, — сказал он, заключая Рен в объятия, чтобы они не дрожали. И понадеялся, что в кои-то веки у него есть дар предсказывать будущее.
Лейсуотер, Старый остров: Павнилун 7
— Так она действительно мертва? — спросила Эсмерка у Тесс через край сколотой керамогранитной кружки, на которой еще сохранились отпечатки пальцев гончара. — И не вернется, как плохие зрелища по утрам?
Пол причальной остретты хрустел битыми останками раковин, в воздухе витал аромат рассола и дыма. В «Соленом шукере» подавали такие блюда, о которых они только мечтали в те времена, когда береговая линия Лейсуотера была территорией «Отрезанных ушей» и была недоступна для маленьких голодных рук. Когда бегун принес приглашение Эсмерки на обед в лавку Тесс, как будто они обе были прекрасными дамами, Тесс позабавило предположение о ныряльщице, прилипшей, как ракушка, к бортику Черепашьей лагуны.
— Превратилась в карга и растерзана Злыднем, — сказала Тесс, грея озябшие руки о собственную кружку. В глухую зиму она оплакивала, что из-за благородной склонности к перчаткам простые надэжранцы с усмешкой относились к ним как к жеманству, даже когда носить их было вполне разумно.
Эсмерка откинулась на спинку стула и потерла живот, набитый речными мидиями, приготовленными на пару с чесноком и вином. — Я бы угощала тебя обедом в каждом Цапекне, лишь бы снова услышать эту историю. — Ее улыбка растягивала шрам от ожога, полученного от Ондракьи.
— Я бы позволила тебе, только чтобы рассказать ее снова. — Кружка Тесс с глухим стуком ударилась о кружку Эсмерки. — Жаль только, что я не видела этого воочию.
— Мне придется поговорить с тем, кто это сделал.
У Тесс заныло в животе, словно она съела плохую мидию. Эсмерка раньше не упоминала Рен. Она полагала, что они оставят собаку похороненной. Сложив руки на коленях, она тихо сказала: — Я с радостью похлопаю в ладоши и назову тебя другом, но если ты хочешь причинить вред моей сестре...
— Вредить? — Эсмерка сплюнула на пол. — Это для Ондракьи. Сука обожгла мне лицо только потому, что у меня хватило смелости вырезать себя. Она никогда не была доброй, но стала еще хуже, задолго до того, как стала Гаммером Линдвормом. Рен была всего лишь ребенком и делала то, что должна была. Защищала себя и защищала тебя. К черту всех, кто винит ее за это.