— И?
— И я хочу, чтобы ты был на моей стороне, — сказал Кошар. — Независимо от того, будет ли Ажераис благосклонен ко мне или нет, кто-то должен выступить против Ларочжи. Возможно, Бранек не станет слушать, но другие могут.
Горло Грея сжалось настолько, что он почти не смог проглотить чай. Заставив себя опустить руки, он сказал: — Кошар... это будет мое слово против ее слова.
— Слово ее собственного внука, — сказал Кошар, мягко и настойчиво. — Нет ничего сильнее.
— Слово узколобого. Человека, который обрезал волосы, изменил свою фамилию и присоединился к Бдению. — Махнув рукой на окружающий мир, Грей сказал: — Они увидят меня таким, каким видел когда-то ты.
— Если бы это было правдой, Киралич не стал бы спрашивать твоего мнения. После прошедшего года о тебе думают лучше, чем ты думаешь. Люди знают тебя как честного человека. Если ты говоришь, те, кому нужно, слушают.
Честный человек. Грей уставился в рябящее зеркало своего чая. Если бы это было правдой, он бы признался, почему не собирался приближаться к этому событию, равно как и к любому другому собранию, на котором могла присутствовать его бабушка. Варго избавил Грея от одного проклятия, но ни один нуминат не мог снять то, под которым он родился.
Вместо этого он сказал: — Если только моя бабушка не заговорит громче. А она всегда так делает. — Мальчиком он орал до хрипоты, не желая подчиняться ни ее словам, ни словам отца.
— Я поддержу тебя, — сказал Кошар. — А Рен...
— Моя полулигантийская любовница? К этому времени моя бабушка узнает о ней всю правду. Шзорса, которая не может полагаться на свои карты, имеет другие способы выяснить все. — Он провел руками по лицу. — Кошар, я понимаю. Но нет. Если я встану и донесу на нее... это не принесет пользы.
Нет, он не был честным человеком. Но дело было не в том, принесут ли его слова пользу. В конце концов, он публично ушел из Бдения, не ожидая ничего, кроме собственного падения. И осудить Ларочжу было правильным поступком, независимо от того, возымеет он действие или нет.
Но он не мог. Одна только мысль об этом вызывала у него болезненный страх. Встретиться с ней взглядом, посмотреть в эти холодные глаза, скрытые под маской добродушной старушки — ты родился неправильно, это твоя вина, что она умерла...
Он был хорошим лжецом. Его руки оставались неподвижными, а чай оседал в безмятежном отражении.
Тишина, ответившая ему, прозвенела разочарованием Кошара. Но тот лишь сказал: — Тогда, полагаю, мы должны верить в Ажераиса. И в Рен. — Он допил чай и поднялся. — Я больше не буду беспокоить тебя этим.
Но в дверях он остановился, чтобы сказать на прощание. — Я лишь напомню тебе, что каким бы долгим и извилистым ни был путь Дежеры, она неизбежно приходит к морю. С кровью и семьей дело обстоит иначе.
Исла Чаприла, Истбридж: Павнилун 28
— Со мной все будет в порядке, — ворчал Варго, когда Варуни в третий раз прошла через его кабинет, чтобы убедиться, что окна заперты, а сигнализация нумината не повреждена. — Прошла неделя, а Цердев до сих пор не бросила в мои окна ни одного яйца. Наверное, слишком напугана случившимся. Тем не менее я не впущу никого, кроме Рена и Танакис, и никуда не уйду в таком виде.
Он провел рукой по своему утреннему халату, пестрому от речной синевы. Шелк зацепился за больные пальцы, но бархат был мягким, как мурлыканье кошки. Обычно Пибоди был заправлен в воротничок и щекотал ему щеку, но он удрал вскоре после того, как Варго поднялся с постели. Варго не знал, где прячется паук.
— Эти обещания бессмысленны. Думаешь, я этого еще не понял? — Варуни тихонько вздохнула и задернула плотные шторы, словно солнечный свет ранней весны угрожал безопасности Варго. — Я вернусь до первой земли.
Этот знакомый, решительный тон разъедал его, как кислота. Варго возился с промокательной бумагой, отрывая маленькие кусочки, чтобы скатать их в шарики. Когда он был мальчиком и изгоем дней Альсиуса, то вместо того, чтобы заниматься нуминатрией, играл в игру, бросая их в паука.
Между нами нет секретов. Клятва была дана Рен, а не Варуни.
И это оправдание было мешком дерьма.
— Я не хочу, чтобы ты уходила. — Проклятье. Он не хотел говорить это вот так, нагружая ее чувством вины. Но его голова была слишком замутнена смесью папавера и стимуляторов, которые поддерживали в нем что-то вроде работоспособности.
Варуни, по крайней мере, поняла, что он не имел в виду сегодняшний визит во Флодвочер. — Варго... У меня есть долг перед семьей. — Слова прозвучали так же твердо и непоколебимо, как и сама Варуни. Но и напряжение в ее челюсти говорило о том, что ее долг покоится на разрушенном фундаменте. Это было знание, которого он не должен был иметь, и оно тянуло его к себе, как засасывающая грязь.