Это были не совсем похороны. Не было ни родственников, которые прощались бы с покойным, ни носильщиков, которые несли бы тело к конечной точке спирали. Но тело все же было: цепь из кованого олова, которую принесла Танакис. Она накрыла ее черной тканью с такой же торжественностью, с какой скорбящий закрывает труп.
Грей не мог сказать, что хотел: это была его забота, а не Рука. Но если Танакис забыла...
— Шзорса должна согласиться, — сказала Рен. — Мы не станем силой отправлять ее в Люмен.
Я поцелую эту женщину, как только мы вернемся домой.
Танакис нетерпеливо кивнула. — Да, да. Но сначала мы должны позвать ее. Возьмитесь все за руки.
На этот раз без Кибриал и Фаэллы было легче. Эсмерка непритворно ухмыльнулась Рен и Рывчек, когда они сцепили ладони. Молюсь, чтобы все получилось, подумал Рук. До сих пор ему и в голову не приходило, что замена трех звеньев цепи — в том числе и его самого — может повлиять на живых униатов. Насколько это было связано с держателями, а насколько — с их медальонами?
Его беспокойство исчезло, как только возникло. Как только Бондиро взял Бельдипасси за руку, замыкая круг, Шзорса скрылась из виду.
Она присела на внешнюю спираль, окруженная перевернутыми картами, словно опавшими листьями. Сколько она ни шарила руками по земле, ей не удавалось собрать их; стоило ей коснуться бумаги, как она тут же уносила их прочь, словно ветер.
— Зевриз, — тихо сказал Рук, опасаясь вызвать гнев и жестокость ее последнего появления.
Но дух, взиравший на него, был лишен подобной страсти. Возвращение секани успокоило ее. Только одной частицы все еще не хватало, и она мерцала вокруг них, как тепловая молния. Последняя частичка ее души, пойманная в цепь Униата Кайуса.
— Прости, искательница снов, — сказала Шзорса. — Твой узор я не могу прочесть. У меня нет чаш, чтобы собирать подношения для Лиц и Масок; нет карт, чтобы советоваться.
Нуминат еще не был активен. Он увернулся от рук Рен и Эсмерки и опустился на колени возле Шзорсы. — Все в порядке, — сказал он по-врасценски. — Я пришел не для того, чтобы просить узор. Я пришел, чтобы дать тебе выбор. Если ты захочешь, ты сможешь стать свободной... хотя за это придется заплатить.
— Все жемчужины имеют свою цену, — прошептала она. Наконец она поймала карту, но слезы смыли краски, оставив ее пустой.
Затем его слова дошли до нее. — Бесплатно?
— Твоя душа перейдет в мир иной. Но не в соответствии с ритуалами вашего народа. Мы считаем, что для твоей свободы и уничтожения медальонов потребуется нуминатрия.
Она уронила чистую карту и сжала руки в кулаки. — Клянусь вам, я не знала, что он задумал. Возможно, и он не знал, когда начинал. Мы думали только о том, чего можем достичь — что может получиться из соединения традиций.
Как и Танакис. Трудно было представить Кайуса Сифиньо кем-то другим, кроме Завоевателя и Тиранта... но в его жизни был момент и до них. Рук мягко сказал: — Я не осуждаю тебя.
— Наша Госпожа может. — Еще больше карт окрасилось в белый цвет, когда упали ее слезы. — Богоматерь осуждает. Видишь, как она отвергает меня?
Это была ее собственная вина, разлучившая ее с родней; он подозревал, что пустые карты имеют ту же причину. Если Ажераис не бросил Ижраний за сожжение их кошень — если она не бросила его, — он должен был верить, что она не бросит и эту потерянную дочь. — Не в Ажераис пойдешь ты, а в Люмен.
— Ах... — Напряжение покинуло ее, как чернила, оставив после себя лишь пятно усталости. — Лучше свет, чем жизнь в тени. Что мне делать?
Она была Зевризом и мертва уже двести лет. Он не мог предложить найти ее родственников и сообщить им о ее кончине, не мог станцевать для нее канину. Все, что он мог сделать, — это провести ее к центру нумината, где лежала оловянная цепь, укрытая черной вуалью.
— Пусть Свет озарит твою дорогу домой, — сказал он, выходя из нумината. По указанию Танакис он установил фокус на место, затем вышел и замкнул круг.
В воздухе полыхнуло жаром, пыль вспыхнула яркой вспышкой, как фейерверк, завеса сгорела быстро, как бумага, олово расплавилось в лужу. Но пламя не коснулось Шзорсы. Лишь солнечная яркость, подавляющая улучшенное зрение Рука, заставляла глаза Грея слезиться и оставляла пятна в поле зрения, когда он смотрел вдаль. По ту сторону этого света Танакис неровным меццо пела традиционный гимн Анакснусу, лигантинскому богу смерти.
Воздух зазвенел, как колокол, как колокола в ночь смерти Тиранта. Руки обладателей медальонов разошлись, каждый отступил на шаг назад. Словно приняв ажу, Рук увидел, что связывающая их оловянно-тусклая нить сгорела.