И не только на Верхнем берегу. Грея и раньше, когда он был соколом, называли неуклюжим. Скорее всего, он столкнется с этим снова, когда начнет ухаживать за Трементис Альта. Они будут вместе публично, но это все равно будет афера, попытка продать городу историю их романа.
И даже если это сработает... будет ли это навсегда запятнано источником? Идея метода принадлежала Фаэлле, но ее вдохновителем был Изначальный.
— Я слышу, о чем ты думаешь, Сзерен, — пробормотал Грей.
Она пересказала ему слова Фаэллы, сказанные в амфитеатре. Грей думал о том же, о чем и она: о том, что их любовь друг к другу не имеет ничего общего с Изначальным и что они никому не принесут пользы, если оставят испытания незавершенными. Но не только это тяготило ее.
Киралыч произнес имя. Накануне вечером они с Греем не обсуждали это; он не успел войти в ее комнату, как уже искал утешения в ее объятиях. Но дальше поцелуев дело не пошло.
Возможно, Грей действительно слышал ее мысли, потому что он повернулся на бок и коснулся лбом ее обнаженного плеча. — Да, Ларочка Сзерадо мне родня. Я бы хотел, чтобы мы не были родственниками. Она желает этого еще больше.
Он почти никогда не говорил о своей семье. Рен догадывалась об этом лишь по теням за его словами и в тот единственный раз, когда он упомянул о них напрямую. — Твоя... бабушка?
— Мой кошмар, — сказал он просто и ровно. — Из-за нее Коля увел меня из нашего куреха, когда мне было всего десять. Она и мой отец.
Грея передернуло, когда он увидел синяки, которые поставил ей Симлин. А на спине у него был шрам — длинный след от кнута. Она никогда не спрашивала его об этом, полагая, что это случилось здесь, в Надежре. Извозчики и погонщики били кнутом врасценских людей, которые не успевали убраться с дороги. Но шрам был старым.
Она никогда не спрашивала, почему они уехали, почему Грей не использует свое отчество. Теперь она погладила его по волосам и сказала: — Они были жестоки к тебе.
— Не без причины. — Прижавшись к ее руке в точном подражании Умнице Наталье, дремавшей у его ног, он мягко продолжил. — Моя бабушка... из-за нее я презираю мошенников. Годами я наблюдал, как она предрекает другим гибель, убеждая их, что только она может ее предотвратить. Она создала целую сеть тех, кто зависит от нее, кто в долгу перед ней, как если бы она была Варади. Порой мне кажется, что она сама верит в свою ложь. Но однажды, в ее чашах...
Он замолчал, его тело напряглось от признания. Рен снова погладила его, поцеловала в лоб. — Тебе не нужно говорить об этом.
— Нет, не нужно. Ты должна знать. — Его глаза закрылись. — Когда я был совсем маленьким, моя мать утопилась в реке. Она... она пыталась утопить и меня. Коля спас меня.
У Рен перехватило дыхание. Прежде чем она смогла подобрать слова, Грей продолжил. — Она болела сердцем с самого моего рождения. Бабушкин узор говорил, что причина во мне, что мама должна от меня отказаться. Она имела в виду усыновление в другой кюреч, прекращение наших отношений... Но моя мать считала, что она была добра. Для нее «Маска костей» могла означать только одно.
— Ты винишь свою бабушку в ее смерти?
— Нет. Я имею в виду, что Алинка рассказывала мне, что такая болезнь может случиться с женщинами после родов. Обычно ненадолго. Но иногда она затягивается или даже усиливается. Моя бабушка, я думаю, усугубила это. Но после смерти моей матери...
Его дыхание стало более прерывистым. — Если я был причиной болезни моей матери, то моя бабушка была уверена, что должна быть и другая причина. И она сделала мой узор. Это показало — она призналась в этом однажды, когда была очень пьяна; это единственный раз, когда карты заговорили с ней так ясно, как голос... Я проклят. Я родился проклятым.
— Это неправда, — сказала Рен мягко и твердо. — Я разложила твой узор, Грей. Нигде в нем я не увидела ничего подобного. — Да, извращенное будущее, но это он сделал сам, пытаясь скрыть от нее. В его прошлом не было ужасов. Не в чем обвинять ребенка.
И все же они обвинили его. Мертвым голосом Грей сказал: — Они думали, что смогут очистить меня от этого. Помогут мне искупить вину. Сначала это была только строгость, но после того как Коля пошел в ученики, они...
Он не мог этого сказать, да и не нужно было. Никакие объятия не могли облегчить эту боль, но Рен все равно попыталась, прижав к себе Грея и обняв так, словно могла изгнать из него печаль. Его последние слова были приглушены ее плечом. — Я — проклятие. Для всех, кто меня окружает. Для моей матери. Коли.