Вы убили его?
Колебания ответили на первый вопрос; чем дольше они тянулись, тем хуже становились остальные. Затем Рен соскользнул с тюфяка на пол перед Джуной.
— Это моя вина, — прошептала она, и ее изящный голос разломился. — Вся Ночь Ада. Это случилось из-за меня — из-за того, что я была зачата в Великом Сне. Отрави меня ашем, и я отправилась туда во плоти. И я потащила за собой остальных.
— Леато... если бы только я не пригласила его в Чартерхаус. Но я пригласила, и он выпил аш, и мы оказались в кошмаре. Да, он узнал правду. Он... — У Рен перехватило дыхание, и все, что она хотела сказать, осталось невысказанным. — Мы попытались сбежать вместе. Но Гаммер Линдворм ждала у источника. Со Злыднем. Если бы я не позволила Руку вытащить меня первой — если бы я осталась...
— Хватит, — задыхалась Джуна сквозь собственные слезы, отшатываясь не от вины Рена, а от своей собственной. За то, что она даже подумала, что Рен может сделать что-то подобное. Да, она солгала. Но как бы она ни злилась на Рен, Джуна не могла представить, что та может быть настолько безжалостной.
Мягкой. Наивной. Встав, Джуна отступила от мольбы Рен. — Я не знаю, во что верить. Я не знаю, как тебе верить.
Рен вздрогнула, словно ее ударили. Джуна напряглась изо всех сил. — Все, что я знаю, — это то, что ты причинила нам боль. Я понимаю, что ты пыталась загладить свою вину, помогая нам. Ты просишь прощения, но я... — Она раскинула руки. Руки в перчатках. Впервые она осознала, что руки Рен голые.
Это не было похоже на близость между кузенами. Это было похоже на самую отдаленную вещь в мире. Верхний берег и Нижний. В груди Джуны зародился всхлип, такой же неподвижный, как Старый остров, рассекающий Дежеру. — Я не знаю, что ответить.
Плечи Рен опустились. — И я не знаю, что сказать. Словами этого не исправить. Возможно, ничто не сможет.
Это было больнее всего. Мысль о том, что их связь была разрушена до неузнаваемости. Джуна снова потеряла семью.
Молчание было невыносимым. Джуна протиснулась сквозь занавеску, и ни Тесс, ни Павлин ничего не сказали, когда она уходила.
Верхний и нижний берег: Павнилун 4
Единственное тепло, которое встретило Грея, когда он вошел в поместье Трементис, было нетерпеливое и слюнявое приветствие Тефтеля. Но и это было прервано резким приказом Донайи, от которого Грей вздрогнул, а Тефтель смущенно заскулил и вернулся лежать у ее ног.
Колбрин провела его в свой старый кабинет, который она уступила Меппе и его книгам. Высокие потолки создавали впечатление могущества, хотя темное дерево заставляло Грея чувствовать себя так, словно его пытаются раздавить и подчинить.
И все же в комнате не было холодно, как в прошлые годы. Нагревательная нумината заменила старый камин. Богатые подвески из Врасцана, переливающиеся бронзовыми и медными нитями, согревали слабый солнечный свет, проникающий в окна.
Но ничто не могло согреть взгляд Донайи, устремленный на него.
— Мы не будем разговаривать здесь, — сказал Грей, прежде чем она успела усадить его на место.
Лед ее фасада разломился на мелкие осколки. — Считайте, что вам повезло, что мы вообще разговариваем, мастер Серрадо.
Это была резиденция власти Донайи, овеянная двумя веками превосходства Трементиса. Проклятие медальонов могло быть снято, но места имели свою собственную гравитацию, колодцы для воспоминаний, собранных здесь. Дежера была нитью, сшивающей Врасцан воедино. Лабиринты были чашей, в которой хранились мечты его народа. А земли поместья Трементис были политы кровью мести тех, кто обидел их род.
Слова вырвались незапланированно. — Леато всегда говорил, что мы не можем разговаривать на равных, когда между нами река.
Она вздрогнула и заскрежетала стулом по голому дереву. — Это низко- использовать его имя, чтобы выиграть дело.
— Возможно. Вы подойдете? — Он протянул руку.
Она не взяла ее. Но она проплыла мимо и позвала Колбрина, чтобы тот вызвал для нее кресло.
Грей уже привык к тому, что путь от Доунгейта до Дускгейта пролегал пешком. Он едва успел передохнуть от пробежки за креслом, как они въехали в переплетение улиц на окраине между Севеном и Кингфишером и высадились возле захудалой усадьбы с обветренной деревянной рыбой, свисавшей с карниза.
— Зевающий карп? — Донайя скептически приподняла бровь, вставая с кресла и осматривая окрестности. Рука в перчатке прикрыла нос, словно аромат имбиря, перца и других специй, пронизывающий маленькую площадь, был не просто незнакомым, а неприятным.