«Сталин» получил смертельную рану. Ледяная глыба проломила палубу в районе первого грузового трюма и, что хуже всего, повредила один из трубопроводов аварийного охлаждения реактора.
Сирены завыли с новой, пронзительной силой. Но сквозь их вой Гордеев, откашлявшись от дыма, услышал другой звук. Из репродуктора, где должен был быть голос аварийного поста, доносилось шипение и… щебет. Не человеческий голос. А странный, механический, но явно осмысленный поток звуков. Быстрый, тревожный. И тут он понял. Это не их системы. Это шел сигнал с «Надежды». Но искаженный, перегруженный, превращенный в цифровой визг.
А потом сигнал исчез. Эфир снова стал пустым и безразличным.
«Сталин», тяжело раненный, застрял в ледяных тисках. Спереди — тонна льда на палубе и пробоина. С боков — непроходимые стены. Сзади — обрушившийся проход. А впереди, всего в нескольких километрах, гасла последняя надежда тридцати семи человек. И их собственная.
Гордеев поднялся с пола. По его лицу текла кровь из пореза на лбу. Он посмотрел на испуганные лица Петрова и рулевого, на дым, стелющийся по мостику. В его глазах не было отчаяния. Только холодная, абсолютная ясность. Он взял микрофон.
— Внимание, экипаж. Мы застряли. Мы повреждены. Но мы не разбиты. Аварийным партиям — на носовую палубу. Механикам — оценить повреждения охлаждения. Всем остальным — сохранять спокойствие и ждать приказов. Мы еще не закончили.
Он отпустил кнопку и сказал Петрову, глядя в темный, заваленный льдом проход перед ними:
— Проложи новый курс. Не вокруг. Через. Мы будем ломать этот лед, пока не пробьемся. Даже если нам придется выгребать его руками.
Где-то в глубине корабля, в радиорубке, Артем, стиснув зубы, снова крутил ручку настройки, пытаясь поймать потерянный сигнал. В его наушниках было только шипение. Но ему почудилось, что в этом шипении, совсем чуть-чуть, слышны все те же три ритмичных стука. Тук-тук-тук… Как сердцебиение. Еще одно сердцебиение в этом ледяном склепе.
Дым на мостике постепенно рассеивался, втягиваемый аварийной вентиляцией, но в воздухе повис запах гари, озона и ледяной пыли. Капитан Гордеев, игнорируя кровь на лице, прильнул к разбитому стеклу переднего иллюминатора. То, что он увидел, заставило его сердце сжаться. Гигантская глыба льда, синеватая и мутная, как застывшее небо, лежала на носовой палубе, разворотив стальные листы настила, словно они были из жести. Она перекрыла доступ к якорному устройству и частично обвалила один из грузовых кранов. Но это было не самое страшное. Хуже была темная, зияющая дыра прямо за ней, откуда валил густой пар, смешивающийся с морозным воздухом в клубящиеся облака. Это и была пробоина. Голос из репродуктора, хриплый и прерывистый, доложил: — Капитан, это носовая аварийная партия. Мы на месте. Повреждение... обширное. Ледяная глыба пробила палубу и обшивку левого борта ниже ватерлинии. Разрушен трубопровод аварийного охлаждения первого контура. Идет интенсивное испарение. Затоплен отсек Б-4. Гермодвери задраены, но пар просачивается. — Есть доступ к трубопроводу? Можно перекрыть? — спросил Гордеев. — Отрицательно. Зона разрушения находится под глыбой и под водой. Температура пара высокая. Приближаться смертельно. Гордеев перевел взгляд на Марину Соколову, которая уже стояла рядом, бледная, но собранная, слушая доклад. Ее лицо было маской профессионального ужаса. — Поврежден главный паропровод аварийного охлаждения, — тихо проговорила она, как бы про себя. — Это означает, что мы не можем быстро сбросить избыточное тепло от первого реактора, если потребуется. Его давление и температура начнут расти... — Сколько времени? — спросил капитан. — До того, как автоматика начнет сбрасывать пар через аварийные клапаны в атмосферу? Минут тридцать. Но если мы не восстановим охлаждение... реактор может пойти в разнос. Или мы будем вынуждены его заглушить. Заглушить реактор. Это означало остановить сердце «Сталина» в ледяной ловушке, в десятках километров от цели. Это была смерть. Медленная, ледяная, но верная. — Варианты? — Голос Гордеева звучал спокойно, но в нем вибрировала стальная струна. — Переключить охлаждение полностью на второй контур, — сказала Марина. — Но он и так работает на пределе, компенсируя потери от первой пробоины. И... есть дикая идея. — Говори. — Мы можем использовать саму пробоину. Ледяная вода за бортом — минус два. Если мы направим пар, вырывающийся из прорыва, не в атмосферу, а в специальный теплообменник, который мы опустим в эту ледяную воду... мы создадим примитивную, но систему охлаждения. Мы будем охлаждать пар льдом, конденсировать его и возвращать воду обратно в цикл. Это снизит давление и даст нам время. — У нас есть такой теплообменник? К ним подошел Крылов, услышав последнюю фразу. Его глаза блестели. — Есть. Старый испаритель из опреснительной установки. Его можно переделать. Но для этого нужно спуститься в затопленный отсек рядом с пробоиной. И работать там, в паре, в темноте, с радиационным фоном и риском, что лед вокруг двинется и добьет корабль. — Добровольцы? — спросил Гордеев, уже зная ответ. — Я пойду, — немедленно сказала Соколова. — И я, — кивнул Крылов. — И мои ребята из аварийки. Мы знаем каждый сантиметр тех отсеков. Гордеев посмотрел на них. На Марину, мать, которая уже семь лет не знала, жива ли ее дочь. На Крылова, старого волка, у которого на берегу не осталось никого. Они были лучшими, что у него было. — Даю вам два часа. Если через два часа система не будет работать, или если ситуация выйдет из-под контроля... я отдам приказ на экстренное глушение реактора. Понятно? — Понятно, капитан, — отчеканила Марина. Пока аварийные команды готовились к спуску, Артем на мостике пытался восстановить связь. Эфир был мертв. Не только с «Надеждой». Казалось, даже фоновый шум Вселенной притих, подавленный ледяным саваном, окутавшим корабль. Он крутил ручки, менял антенны, но слышал только тихое, равномерное шипение. Отчаяние начало подкрадываться к нему, холодное и липкое. А что, если они уже опоздали? Что если «Надежда» пала, а они застряли здесь, обреченные? Внизу, в отсеке, соседнем с пробоиной, было как в аду. Воздух был горячим и влажным, видимость — не больше метра. Лучи фонарей выхватывали из пара исковерканные конструкции, свисающие провода, покрытые инеем стены. Вода на полу была по колено, ледяная, но от горячих труб над головой шел обжигающий пар. Радиационный фономер пищал тревожно, но не переходя в крик: пока что основную опасность представляли не радионуклиды, а температура и возможность обрушения. Марина и Крылов с двумя матросами волокли тяжелый, разобранный на части теплообменник. Их движения в громоздких защитных костюмах были медленными и неуклюжими. Каждый шаг давался с трудом. Скрежет и гул льда, сжимающего корпус, здесь слышался особенно явственно. Казалось, стены дышат, сжимаясь и разжимаясь. — Вот здесь! — крикнул Крылов, указывая на разрыв в переборке, откуда валил самый густой пар. — Основной выброс тут! Установим теплообменник прямо под ним, опустим конденсаторную петлю в воду через ближайший горловину! Работа закипела. Они собирали конструкцию, как гигантский лего, в кромешном аду. Пар обжигал открытые участки кожи, защитные маски запотевали. Один из матросов, молодой парень по имени Евгений, не выдержал — его начало тошнить от жары и запаха. Он отполз в сторону, судорожно глотая воздух через фильтр. — Держись, Женя! — крикнул ему Крылов. — Помни, ради чего! «Ради чего». Эти слова висели в воздухе. Ради тридцати семи незнакомых голосов в эфире. Ради детей на борту. Ради того, чтобы «Сталин» не стал их общей ледяной гробницей. Через полтора часа адского труда система была собрана. Крылов, весь обваренный, с волдырями на щеках, дал команду открыть задвижки. Пар, с свистом вырывавшийся из прорыва, ударил в теплообменник. Металл застонал. Но с другой стороны, из опущенной в ледяную воду трубы, пошла струйка конденсата. Сначала тонкая, потом все более мощная. Они подсоединили ее к аварийному баку. Система работала. Примитивно, неэффективно, но работала. Марина, глядя на манометр, подключенный к теплообменнику, выдохнула облако пара. — Давление в первом контуре падает. Температура стабилизируется. Мы выиграли время, Валентин. — Сколько? — хрипло спросил Крылов, снимая маску и вытирая лицо. — Часов двенадцать. Может, больше. Если лед не раздавит нас раньше. Они выбрались из адского отсека, оставляя там жужжащую, пыхтящую самодельную систему, продлевающую жизнь реактору. На палубе их встретил ледяной ветер, показавшийся райской прохладой. Они смотрели на нос корабля, на громадную ледяную глыбу, на пар, теперь частично уловленный и превращаемый в воду. «Сталин» был ранен, истекал паром, но все еще стоял. Все еще боролся. А на мостике Артем вдруг вскрикнул. В его наушниках, сквозь шипение, прорвался сбивчивый, полный статик