й контур, — сказала Марина. — Но он и так работает на пределе, компенсируя потери от первой пробоины. И... есть дикая идея. — Говори. — Мы можем использовать саму пробоину. Ледяная вода за бортом — минус два. Если мы направим пар, вырывающийся из прорыва, не в атмосферу, а в специальный теплообменник, который мы опустим в эту ледяную воду... мы создадим примитивную, но систему охлаждения. Мы будем охлаждать пар льдом, конденсировать его и возвращать воду обратно в цикл. Это снизит давление и даст нам время. — У нас есть такой теплообменник? К ним подошел Крылов, услышав последнюю фразу. Его глаза блестели. — Есть. Старый испаритель из опреснительной установки. Его можно переделать. Но для этого нужно спуститься в затопленный отсек рядом с пробоиной. И работать там, в паре, в темноте, с радиационным фоном и риском, что лед вокруг двинется и добьет корабль. — Добровольцы? — спросил Гордеев, уже зная ответ. — Я пойду, — немедленно сказала Соколова. — И я, — кивнул Крылов. — И мои ребята из аварийки. Мы знаем каждый сантиметр тех отсеков. Гордеев посмотрел на них. На Марину, мать, которая уже семь лет не знала, жива ли ее дочь. На Крылова, старого волка, у которого на берегу не осталось никого. Они были лучшими, что у него было. — Даю вам два часа. Если через два часа система не будет работать, или если ситуация выйдет из-под контроля... я отдам приказ на экстренное глушение реактора. Понятно? — Понятно, капитан, — отчеканила Марина. Пока аварийные команды готовились к спуску, Артем на мостике пытался восстановить связь. Эфир был мертв. Не только с «Надеждой». Казалось, даже фоновый шум Вселенной притих, подавленный ледяным саваном, окутавшим корабль. Он крутил ручки, менял антенны, но слышал только тихое, равномерное шипение. Отчаяние начало подкрадываться к нему, холодное и липкое. А что, если они уже опоздали? Что если «Надежда» пала, а они застряли здесь, обреченные? Внизу, в отсеке, соседнем с пробоиной, было как в аду. Воздух был горячим и влажным, видимость — не больше метра. Лучи фонарей выхватывали из пара исковерканные конструкции, свисающие провода, покрытые инеем стены. Вода на полу была по колено, ледяная, но от горячих труб над головой шел обжигающий пар. Радиационный фономер пищал тревожно, но не переходя в крик: пока что основную опасность представляли не радионуклиды, а температура и возможность обрушения. Марина и Крылов с двумя матросами волокли тяжелый, разобранный на части теплообменник. Их движения в громоздких защитных костюмах были медленными и неуклюжими. Каждый шаг давался с трудом. Скрежет и гул льда, сжимающего корпус, здесь слышался особенно явственно. Казалось, стены дышат, сжимаясь и разжимаясь. — Вот здесь! — крикнул Крылов, указывая на разрыв в переборке, откуда валил самый густой пар. — Основной выброс тут! Установим теплообменник прямо под ним, опустим конденсаторную петлю в воду через ближайший горловину! Работа закипела. Они собирали конструкцию, как гигантский лего, в кромешном аду. Пар обжигал открытые участки кожи, защитные маски запотевали. Один из матросов, молодой парень по имени Евгений, не выдержал — его начало тошнить от жары и запаха. Он отполз в сторону, судорожно глотая воздух через фильтр. — Держись, Женя! — крикнул ему Крылов. — Помни, ради чего! «Ради чего». Эти слова висели в воздухе. Ради тридцати семи незнакомых голосов в эфире. Ради детей на борту. Ради того, чтобы «Сталин» не стал их общей ледяной гробницей. Через полтора часа адского труда система была собрана. Крылов, весь обваренный, с волдырями на щеках, дал команду открыть задвижки. Пар, с свистом вырывавшийся из прорыва, ударил в теплообменник. Металл застонал. Но с другой стороны, из опущенной в ледяную воду трубы, пошла струйка конденсата. Сначала тонкая, потом все более мощная. Они подсоединили ее к аварийному баку. Система работала. Примитивно, неэффективно, но работала. Марина, глядя на манометр, подключенный к теплообменнику, выдохнула облако пара. — Давление в первом контуре падает. Температура стабилизируется. Мы выиграли время, Валентин. — Сколько? — хрипло спросил Крылов, снимая маску и вытирая лицо. — Часов двенадцать. Может, больше. Если лед не раздавит нас раньше. Они выбрались из адского отсека, оставляя там жужжащую, пыхтящую самодельную систему, продлевающую жизнь реактору. На палубе их встретил ледяной ветер, показавшийся райской прохладой. Они смотрели на нос корабля, на громадную ледяную глыбу, на пар, теперь частично уловленный и превращаемый в воду. «Сталин» был ранен, истекал паром, но все еще стоял. Все еще боролся. А на мостике Артем вдруг вскрикнул. В его наушниках, сквозь шипение, прорвался сбивчивый, полный статики, но УСЛЫШАННЫЙ голос Семеныча: — «Сталин»… мы видим… пар… над льдом… огромное облако… это вы? Вы… живы? Артем, не веря своим ушам, нажал на передатчик, его голос сорвался от нахлынувших эмоций: — Это мы! Мы живы! Держитесь! Мы… мы застряли, но мы исправим! Мы придем! И в ответ, еле-еле, но ясно, донеслось: — Мы верим… Мы ждем… Связь снова пропала. Но ее было достаточно. Где-то там, за ледяными стенами, их все еще ждали. И пока их ждали, «Сталин» не имел права умирать. Он должен был рваться вперед, даже раздирая себе раны. Ведь он был последним. И на нем лежал долг последних — не сдаваться.