Прошло шесть часов. Лед вокруг продолжал тихо, но неумолимо сжиматься. Корпус скрипел и стонал все громче. В отсеках, удаленных от реакторов, стало заметно холоднее. В каютах появился иней на металлических переборках.
Артем в радиорубке, помимо попыток связаться с «Надеждой», теперь мониторил еще и внутренние частоты. Он слышал отрывистые переговоры аварийных команд, тяжелое дыхание людей на холоде, лаконичные команды Гордеева. И еще он слышал тишину. Ту самую, вселенскую тишину, которая наступала в короткие промежутки между скрипами льда. Она была страшнее любого шума.
Наконец, Борисыч доложил: тросы закреплены. Все восемь буксирных канатов, каждый толщиной в руку, были натянуты, как струны, между ледяной глыбой и кормовыми шпилями «Сталина».
Марина Соколова спустилась в святая святых — центральный пост управления энергетической установкой. Здесь было тихо, только тихое гудение и мерцание экранов. Она положила ладони на штурвалы ручного управления стержнями и подачей теплоносителя. Ей предстояло стать дирижером атомного оркестра, играющего одну-единственную, решающую симфонию.
— Система готова, — ее голос прозвучал в динамике на мостике. — Жду команды.
На мостике Гордеев взял микрофон общего оповещения. Его голос разнесся по всем уголкам корабля, по каждому закоулку, где люди замерли в ожидании.
— Внимание, экипаж. Через тридцать секунд мы делаем попытку вырваться. Закрепитесь. Это будет сильный рывок. Доверяйте своему кораблю. Доверяйте друг другу. «Сталин», вперед.
Он положил микрофон и кивнул Петрову, который стоял у штурвала.
— Кормовые лебедки — натяг! — скомандовал Гордеев.
Где-то в глубине корабля загудели моторы. Тросы натянулись еще сильнее, завывая, как струны. Ледяная глыба слегка дрогнула, с нее посыпалась ледяная крошка.
— Машина — полный вперед! — крикнул Гордеев. — Все, что есть, Марина!
В центральном посту Марина плавно, но решительно повернула штурвалы. Она чувствовала, как через систему рычагов и приводов ее воля передается в самое сердце реактора. В активной зоне пошел резкий, контролируемый скачок мощности. Теплоноситель побежал по трубам с бешеной скоростью. Турбины взревели, принимая на себя чудовищную нагрузку. Винты, огромные, четырехлопастные, содрогнулись, а затем рванули вперед, взбивая воду и ледяную крошку в бешеный кипяток.
«Сталин» вздрогнул. Весь его корпус напрягся до предела. Раздался звук, который невозможно было описать — смесь рева машин, скрежета льда, звона натянутых тросов и глухого гула напрягающегося металла. Носовая часть, придавленная глыбой, застонала, сталь скрипела, некоторые заклепки вылетели, как пули.
Ледяная глыба не хотела двигаться. Она была частью этого мира, частью вечной мерзлоты. «Сталин» был пришельцем, наглым и дерзким, пытавшимся сдвинуть гору.
— Давай, родной, давай! — шептал Гордеев, вцепившись в штурвал, будто помогая кораблю силой мысли. — Еще! Еще!
Марина на пульте видела, как стрелки зашкаливают. Температура в первом контуре подбиралась к красной черте. Предупреждающие сирены завыли тихо, но она их игнорировала, прибавляя еще.
— Держись, держись... — бормотала она, не зная, к кому обращается — к реактору, к кораблю или к себе.
И вдруг — треск. Не скрежет, а именно треск, сухой и резкий. Один из тросов, не выдержав нагрузки, лопнул и, словно гигантский хлыст, со свистом ударил по кормовой надстройке, снося антенну и оставляя глубокую вмятину. Но остальные семь держали.
И глыба дрогнула. Сначала почти незаметно, потом сильнее. Раздался оглушительный грохот — это лед в зазоре ломался и крошился. «Сталин», ревя винтами, наливаясь мощью атома, сделал рывок. Тросы натянулись до предела, лебедки выли от напряжения.
И случилось чудо. Тысячетонная ледяная глыба сдвинулась. Не сильно, на полметра, может, на метр. Но этого было достаточно. Между ней и ледяной стеной образовался проход. Узкий, кривой, но ПРОХОД.
— Стоп машина! Ослабить лебедки! — закричал Гордеев. — Штурман, веди нас! Аккуратно! Самый малый вперед!
«Сталин», содрогаясь, как после страшного боя, медленно, миллиметр за миллиметром, начал вползать в образовавшуюся щель. Лед скрежетал по бортам, сдирая все на своем пути, но корабль двигался. Он вырывался.