Марина в центральном посту, вся в холодном поту, плавно сбрасывала мощность. Реакторы, перегревшиеся и изможденные, гудели на низкой ноте, но держались. Система аварийного охлаждения, та самая, самодельная, справлялась, конденсируя пар в ледяной воде.
Потребовался еще час, чтобы протиснуться через щель. Когда они, наконец, вышли в обещанный узкий канал, на мостике раздался не сдавленный вздох, а немой, всеобщий выдох. Впереди лежал относительно чистый ото льда проход, ведущий на восток.
Они вырвались. Ценой чудовищного напряжения сил, ценой нового повреждения кормы и полного истощения реакторов. Но они были на свободе. Или, точнее, в новой, более просторной ледяной клетке. До мыса Желания оставалось менее четырех часов хода на спокойной воде. Но у них не было четырех часов стабильной работы. У них было, по самым оптимистичным подсчетам Марины, шесть. Шесть часов до начала необратимого падения мощности.
«Сталин», тяжело дыша и истекая паром из пробоины, пополз дальше, оставляя за собой в ледяном лабиринте обломки своей гордости и стальные тросы, вмерзшие в глыбу, которая едва не стала ему могильным камнем.
Час за часом «Сталин» умирал. Это была не быстрая, героическая смерть в огне или во льдах, а медленное, мучительное угасание. Его гигантский корпус, лишенный основной энергии, превращался в холодную стальную скорлупу. Винты, когда-то вращавшиеся с мощью в десятки тысяч лошадиных сил, теперь были неподвижны. Единственным звуком, исходящим изнутри, стал тихий, непрерывный стон металла, сжимаемого льдом, да слабое шипение пара из пробоины на носу — последние выдохи умирающего великана. На мостике царила тишина, нарушаемая лишь щелчками приборов и скрежетом льда за бортом. Капитан Гордеев стоял, опершись о штурвал, который больше ничего не контролировал. Его взгляд был прикован к темной полосе берега, которая теперь была так близко — менее пятисот метров. Но эти метры казались непроходимой пропастью. — Температура в жилых отсеках падает на градус в час, — механическим голосом доложил Петров, не отрываясь от показаний. — Аварийные дизель-генераторы работают на ладан дышащих аккумуляторах. Освещения хватит еще на несколько часов. Потом — только аварийные фонари и свечи. — Реакторы? — спросил Гордеев, уже зная ответ. — Полностью заглушены и изолированы. Остывают. Марина говорит, что активная зона первого уже ниже двухсот градусов. Через сутки их можно будет трогать голыми руками, если бы не радиация. Гордеев кивнул. Их атомное сердце остановилось. Тепло, которое семь лет согревало их, давало свет и движение, уходило в ледяную толщу океана. Теперь «Сталин» был просто гигантским радиатором, медленно отдающим остатки тепла враждебному миру. Внизу, в машинном отделении, Марина Соколова совершала прощальный обход. При свете фонарика она прошла мимо молчащих турбин, потрогала остывающий корпус реактора. Воздух был уже холодным, и дыхание превращалось в пар. Здесь, в этом святилище, она провела лучшие и худшие годы своей жизни. Здесь она боролась, изобретала, молилась и отчаивалась. И теперь ее война была закончена. Они проиграли. Но проиграли, до конца выполнив долг. — Спи спокойно, — прошептала она, гладя шершавую сталь. — Мы постараемся быть достойными твоей жертвы. Экипаж готовился к эвакуации с мрачной решимостью. Приказы отдавались тихо, без обычной бравады. Люди собирали свои жалкие пожитки — фотографии, личные вещи, инструменты. Детей одевали в несколько слоев одежды. Борисыч обходил палубы, проверяя, чтобы никто не забыл теплые носки или рукавицы. Его хриплый голос звучал не как обычно — повелительно, а как-то по-отечески, заботливо. — Не гонитесь за вещами, орлы. Главное — себя сохранить. На земле все наживем. Главное — дойти. Лед перед кораблем казался ровным и прочным, но Петров, наблюдая в бинокль, заметил тревожные признаки. — Капитан, лед молодой. Местами — не больше метра толщиной. И есть темные пятна — возможно, промоины от течения. Идти цепочкой будет рискованно. — Проложим маршрут с помощью пешни, — сказал Гордеев. — И растянемся. Не все сразу. Первая группа проложит путь, закрепит веревки. Потом пойдут основные силы. Последними — мы с тобой. — А если лед не выдержит? — Тогда не выдержит. Но сидеть здесь — верная смерть. Там, на берегу, есть огонь. Есть люди. Значит, есть шанс. С берега доносились крики. Теперь они были различимы. Люди махали факелами, подавали сигналы. Они видели, что корабль остановился, и, должно быть, поняли, что случилось. Их крики были полны не только радости, но и тревоги. Артем в последний раз попытался выйти на связь с «Надеждой». Аккумуляторы садились, голос в динамике был еле слышен. — «Надежда», это «Сталин». Мы… стоим. Реакторы заглушены. Начинаем эвакуацию по льду. Ждите нас. Повторяю… Ответа не было. Либо их не слышали, либо у тех на берегу кончилась энергия. Но это уже не имело значения. Действовать надо было сейчас. Первая группа из десяти человек под руководством Борисыча вышла на лед через кормовой трап. Они шли осторожно, прощупывая каждый шаг длинными шестами. Лед под ногами прогибался, потрескивал, но держал. Они двигались медленно, как по тонкому стеклу, оставляя за собой вереницу темных фигур на бескрайней белизне. На борту началась организованная суматоха. Люди выстраивались у выходов. Детей привязывали к взрослым длинными веревками. Раненых готовили к переноске на носилках. Все было тихо, дисциплинированно, но в воздухе висела паника, сдерживаемая только волей капитана и многолетней привычкой к порядку. Гордеев, обойдя корабль в последний раз, зашел в свою каюту. Она уже была холодной. Он взял со стола старый бинокль в кожаном футляре, судовой журнал и фотоальбом с изображениями «Советского Союза» в былые времена. Это было все, что он хотел взять с собой. Остальное должно было остаться здесь, стать частью легенды. Он вышел на палубу. Большая часть людей уже спустилась на лед и медленно двигалась к берегу, растянувшись в длинную, змеящуюся цепь. Оставалась только последняя группа — он, Петров, Марина, Крылов и несколько матросов, которые должны были убедиться, что никто не забыт. — Пора, — сказал Гордеев. Они спустились по трапу. Лед под ногами капитана затрещал громче, чем под другими, но выдержал. Он сделал несколько шагов от борта и обернулся. «Сталин» возвышался над ним, темный, величественный и бесконечно одинокий. Его корпус, покрытый ледяным панцирем, блестел в скудном свете полярного дня. Из пробоины на носу все еще валил слабый пар, тут же замерзая в воздухе. Он был похож на раненого короля, прощающегося со своим войском. Гордеев поднес руку к козырьку несуществующей фуражки в последнем воинском приветствии. — Спасибо, — прошептал он. — Прощай. Потом он повернулся и пошел по следам своего народа, не оглядываясь больше. Потому что капитан всегда должен идти последним, но смотреть вперед. На берег. На огонь. На новую жизнь, купленную ценой смерти его корабля. А «Сталин» остался стоять, медленно вмерзая в лед, который станет ему вечной могилой и вечным памятником. Его последний рейс был завершен. Он дошел до конца. Цепочка людей, темная ниточка на белом льду, медленно, мучительно медленно, но неуклонно приближалась к берегу, где их уже ждали с распростертыми объятиями и слезами на глазах. Путь длиной в семь лет и тысячи миль завершался последними пятьюстами метрами. Самыми страшными. Самыми долгими. И самыми важными. У них не было больше могучего сердца атомного реактора. Но у них было другое сердце — человеческое. И оно, несмотря ни на что, продолжало биться. Этого пока хватало.