Это был смертный приговор. Без теплоносителя — воды, отводящей тепло от радиоактивного топлива, — активная зона раскалится докрасна и прожжет корпус реактора за считанные минуты. Они могли замедлить этот процесс, но не остановить.
Гордеев вышел на крыло мостика. Ночь была все такой же черной, но на востоке, на самом краю горизонта, появилась едва уловимая синева. Не свет, а скорее, отсутствие абсолютной тьмы. Предрассветные сумерки полярной ночи. Или мираж. Впереди, по расчетам Петрова, должен был быть мыс Желания. Но его не было видно. Только бескрайний, плоский лед, простиравшийся до самого горизонта.
— Радист, — позвал Гордеев, возвращаясь внутрь. — Последний контакт?
Артем, сидевший в своем кресле, казалось, врос в него. Он покачал головой, не отрывая наушников.
— Ничего, капитан. Только тишина. Последний раз они вышли на связь... когда мы делали рывок. Больше ничего.
Возможно, у них кончилась энергия. Возможно, случилось что-то худшее. Мысль о том, что они проделали весь этот адский путь вникуда, была невыносимой.
— Капитан, — голос Петрова был сухим, как лед. — До расчетной точки — менее двух часов хода на текущей скорости. Но есть проблема. Лед перед нами... он молодой, тонкий. Но под ним, по данным эхолота, глубина резко уменьшается. Мелководье. Наш осадка... мы не пройдем. Мы сядем на мель, если попытаемся подойти вплотную.
Гордеев закрыл глаза. Еще одна стена. Последняя.
— На каком расстоянии от берега мы можем остановиться, не рискуя?
— Полкилометра. Может, шестьсот метров. Дальше — рискованно.
— Полкилометра по льду, в полярную ночь, с двумястами людьми, среди которых дети и раненые, — пробормотал Гордеев. — А лед? Он выдержит?
Петров пожал плечами:
— Он молодой, но толщиной, наверное, метра полтора. Теоретически — выдержит группу людей, если идти цепочкой, с интервалами. Но... — он посмотрел в иллюминатор на темный восток, — но если там, на берегу, никого нет... это будет путь в никуда.
Внезапно с центрального поста раздался новый, тревожный голос Марины. В нем впервые прозвучала настоящая, неконтролируемая паника:
— Капитан! Второй реактор! Скачок температуры! Аварийная система охлаждения не справляется! Я вынуждена начинать процедуру экстренного останова!
Гордеев бросился к переговорному устройству.
— Что случилось?
— Не знаю! Возможно, разрушение тепловыделяющей сборки внутри! Возможно, коррозия трубопровода! Давление падает! Я ввожу стержни аварийной защиты!
На корабле погас свет. На секунду воцарилась абсолютная, всепоглощающая темнота и тишина. Замерли вентиляторы, стих гул, который стал фоном жизни. Потом замигали и зажглись аварийные аккумуляторные фонари, выхватывая из мрака испуганные лица. Где-то далеко, в глубине корабля, раздался глухой, тяжелый удар, будто захлопнулась гигантская дверь в преисподнюю. Это сработали аварийные клапаны, сбрасывая пар в специальные баки-барботеры.
— Реактор номер два заглушен, — сообщила Марина. Ее голос дрожал. — Я изолировала контур. Температура стабилизируется, но остывать он будет сутки. Мы остались без основной энергии.
«Сталин» потерял ход. Его могучие винты перестали вращаться. Инерция медленно тащила вперед многотонную массу, но она быстро иссякла. Корабль плавно, почти беззвучно, остановился. Тишина, наступившая после затихания машин, была пугающей. Ее нарушал только скрежет льда о борт да вой ветра в антеннах.
Они замерли. В самом прямом смысле слова. Посреди бескрайнего льда, в нескольких сотнях метров от призрачного берега, который, возможно, был пуст.
Гордеев обвел взглядом мостик. Петров, белый как полотно. Артем, замерший у пульта. Вахтенный, смотрящий на него широко раскрытыми глазами. Он взял микрофон. Теперь его голос звучал не для совета, а для всех. Для каждого человека на борту.
— Внимание, экипаж. Говорит капитан. Наши атомные реакторы выполнили свой долг. Они заглушены в штатном режиме. Угрозы взрыва нет. Но ход мы потеряли. Окончательно. До цели — менее полукилометра. Мы видим берег. Мы идем к нему. Пешком. По льду. Начинаем немедленную подготовку к эвакуации. Сохраняйте спокойствие и порядок. Мы прошли слишком много, чтобы дрогнуть сейчас. «Сталин» сделал все, что мог. Теперь наш черед.