Петров, шедший впереди с фонарем, проверял лед пешней — тяжелым ломом с заостренным концом. Удары отдавались глухим, но твердым стуком: лед держал. Но где-то впереди, метрах в пятидесяти от берега, он пробил пешней, и на поверхность выступила темная вода. Разлом. Не широкий, но достаточно, чтобы сбить с ног или затянуть.
— Обход! — крикнул он, и цепочка, замедлившись, стала огибать опасное место, петляя. Каждый лишний метр казался пыткой.
С берега доносились крики, но слова невозможно было разобрать — ветер рвал их в клочья. Видны были лишь темные фигуры, мечущиеся у огня, и несколько фонариков, которые вышли им навстречу, прыгая по неровностям припая.
Марина шла, почти не чувствуя ног от усталости и холода. Она держалась за веревку, привязанную к поясу впереди идущего матроса. Позади нее, цепляясь за ее рюкзак, шла молодая женщина с ребенком на рутах, закутанным в меха так, что видно было только лицо. Ребенок не плакал. Он смотрел широкими, темными глазами на мир, который был для него единственным — мир льда, ветра и чужих спин.
Внезапно раздался резкий треск, не такой, как обычно, и крик. Одна из женщин в середине цепочки, поскользнувшись, упала на колени, и лед под ней затрещал сетью мелких трещин. Она замерла в ужасе. Люди вокруг остановились, не решаясь подойти, чтобы не увеличить нагрузку.
— Не двигайся! — закричал кто-то.
Но Борисыч, шедший сзади, уже отцепился от своей веревки и, широко расставляя ноги, как на палубе в шторм, медленно подошел к ней.
— Руки мне, Ольга! — его хриплый голос звучал спокойно и властно. — Не на колени, на живот! Распластайся, как тюлень!
Женщина, рыдая, послушалась. Она легла на лед, распределив вес. Борисыч, тоже лег на живот и подполз, протягивая ей конец веревки. Он вытащил ее, как рыбака из полыньи, медленно, без резких движений. Когда она оказалась на крепком льду, все выдохнули. Но паника, липкая и холодная, уже поползла по цепочке.
— Дальше! Не останавливаться! — рявкнул Борисыч, вставая и отряхивая ледяную крошку. Его решительность, как удар нашатыря, вернула людям способность двигаться.
С берега к ним уже спешили помощники. Трое мужчин в шкурах, на лыжах, с длинными шестами в руках. Они скользили по льду с неестественной, привычной легкостью. Один из них, рослый, с бородой, покрытой сосульками, крикнул, поднося ко рту мегафон из жести:
— За нами! Идите за нами! Мы знаем путь!
Они встали во главе цепочки, и движение ускорилось. Аборигены этого льда, они чутьем обходили тонкие места, их шесты легко находили твердую опору. С их появлением ужас перед безликой пустыней отступил, сменившись целеустремленностью.
Последние сто метров стали спринтерским забегом. Люди, видя близкий берег — не абстрактную темную полосу, а скалы, костер, лица, — нашли в себе последние силы. Они почти бежали, поскальзываясь, хватая друг друга за руки.
И вот первый человек, Петров, ступил на каменистый берег. Не на лед, а на твердую, неподвижную землю. Настоящую землю. Он пошатнулся, его ноги, семь лет привыкшие к качке, отказывались верить в стабильность. Кто-то с берега поддержал его. Женщина в потрепанной меховой парке, с лицом, иссеченным морщинами, смотрела на него со слезами на глазах.
— Живые, — прошептала она. — Боже, живые...
Люди с «Сталина» выходили на берег, падали на колени, обнимали камни, снег, друг друга. Кто-то смеялся истерически, кто-то плакал, уткнувшись лицом в лед. Детей снимали с спин, разворачивали, проверяли. Они были живы. Все были живы.
Марина, ступив на берег, обернулась. Отсюда, с земли, «Сталин» был едва виден — лишь смутный, огромный силуэт на фоне ночи, чуть темнее темноты. Прожекторы не горели. Он был просто частью пейзажа. Ледяным курганом.
— Смотри, мама, большой корабль, — тихо сказал ребенок за ее спиной.
— Да, — прошептала Марина. — Большой. И очень храбрый.
К ним подошел Семеныч, начальник заставы. Он был стар, очень стар, и его глаза, глубоко запавшие, горели неземным светом.
— Капитан? Где ваш капитан?
— Я здесь, — позади всех, как и положено, раздался голос Гордеева. Он вышел из темноты, последним ступив с льда на землю. Его лицо было покрыто инеем, но поза оставалась прямой.
Семеныч взглянул на него, и в его взгляде было что-то древнее, вневременное — признание воина воину. Он не стал пожимать руку. Он медленно, почти торжественно, приложил ладонь к груди, а затем протянул ее Гордееву — жест, родившийся за много лет до их рождения, жест выживших в крайней точке мира.
— Добро пожаловать в «Надежду», капитан. Вы принесли с собой не только людей. Вы принесли чудо.