«А если снизить мощность? Растянуть?»
«Снизим мощность — потеряем ход. Лед нас сожмет, как щепку. Уже сжимает. Слышишь?»
Она прислушалась. Сквозь привычный гул машинной части доносился другой звук — низкий, протяжный скрежет. Это ледяные поля, толщиной уже в десятки метров, терлись о борта «Сталина», пытаясь найти слабину. Корабль периодически содрогался, набирая скорость и ломая натиск корпусом особой прочности. Но каждый такой толчок требовал энергии. Много энергии.
«Значит, ставка — на прорыв. На Новую Землю», — констатировал Крылов, вытирая масляные руки об ветошь.
«На прорыв, — подтвердила Марина. — Там, по старым картам, были подземные хранилища, дизельные электростанции. Если хоть что-то уцелело… Если люди уцелели…»
Ее голос дрогнул. Она думала не только об электричестве. Она думала о своей дочери Ане, оставшейся семь лет назад с бабушкой в Мурманске. Шансов не было никаких. Но пока билось это атомное сердце под ногами, Марина отказывалась хоронить надежду окончательно. Реакторы грели не только воду для турбин. Они грели душу. Они были последним доказательством того, что человек не совсем уж беспомощен перед лицом вселенского холода.
На центральном пульте замигал красный индикатор. Не критический, предупреждающий. Падение давления в первом контуре на полпроцента. Автоматика уже компенсировала. Но это был еще один тихий звонок, еще одно напоминание.
«Держись, родной, — сказала Марина уже обоим — и реактору, и кораблю. — Прошу тебя, держись еще немного».
Крылов мрачно хмыкнул:
«Он держится. Вопрос в том, насколько хватит нас».
Они поднялись на верхнюю палубу, в так называемый «зимний сад» — оранжерею под рассеянным светом фитоламп, где выращивали зелень и грибы. Запах земли и жизни здесь был особенно ярок на фоне стерильной чистоты реакторного отсека. Здесь, среди чахлой поросли пшеницы и помидоров, тепло атома превращалось в пищу. В саму жизнь.
Отсюда, через толстое стекло, было видно, как в кромешной тьме полярной ночи мощные прожекторы «Сталина» выхватывали из мрака бескрайнее, искаженное ледяное море. Гребни торосов отбрасывали чудовищные тени. Это был пейзаж с другой планеты. Или пейзаж будущего, которое уже наступило.
Соколова прижалась лбом к холодному стеклу. Где-то там, в этой ледяной пустыне, возможно, ждало спасение. Или смерть. Но остановиться означало сдаться. А «Сталин» не был создан для сдачи. Ни корабль, ни люди на его борту.
Команда
Капитан Гордеев редко покидал мостик. Он спал урывками в кресле, пил густой, черный как смоль чай и неотрывно смотрел вперед, на режущий тьму клин прожекторов. Но корабль — это не только сталь и атом. Это, прежде всего, люди. И он чувствовал ответственность за каждого.
Их было чуть больше двухсот душ. Последний экипаж последнего корабля. Это были не только моряки атомного флота. Здесь были ученые, инженеры, медики, рыбаки с потопленных траулеров, несколько женщин и даже двое детей, родившихся уже после Удара. Все они стали «сталинцами».
Гордеев спустился в кают-компанию, превращенную в общую столовую и штаб. Воздух был густ от пара подогреваемой воды, запаха махорки и дешевого суррогатного кофе. На стенах висели самодельные карты, графики потребления, детские рисунки солнца и зеленых деревьев. Икона Николая Чудотворца, покровителя моряков, соседствовала с портретом первого капитана ледокола, давно ушедшего в ледяную бездну.
Здесь, за столом, собрался его неформальный совет.
— Марина Соколова, — кивнул он старшему механику. — Доклад.
— Реакторы работают на 58% от номинала. Падение на 2% за последнюю неделю. Мы перераспределили нагрузки, отключили все нежизненно важные системы на нижних палубах. Но лед... Лед тяжелее, чем мы рассчитывали. Сопротивление на 40% выше прогноза.
— Значит, топлива хватит на меньшее расстояние, — мрачно заключил штурман, бывший океанолог Игорь Петров. Его лицо было бледным, он почти не спал, сверяя старые бумажные карты с показаниями гирокомпасов, которые иногда начинали «плыть».
— Или нам придется идти медленнее, растягивая ресурс, — добавил «Крыс» Крылов, вертя в пальцах самокрутку. — Но медленнее — значит, дольше быть в этом мясорубке. Корпус не железный. Усталость металла.
В дверь просунулась голова молодого радиста, Артема. Парень был с «большой земли», попал на борт с последним конвоем. В его глазах всегда горел лихорадочный огонек надежды.
— Капитан! Фон... фоновый шум! В диапазоне коротких волн. Очень слабый, но... структурированный. Не природный!
В кают-компании наступила тишина, прерываемая только скрипом обшивки.
— Пеленг? — тихо спросил Гордеев.
— Северо-восток. Примерно по нашему курсу. Но это... это может быть что угодно. Автоматический маяк. Оборванный кабель, гудящий на ветру...
— Или передатчик, — закончил за него Петров. — Слабый, потому что питается от умирающего аккумулятора или примитивного ветряка.
Надежда, острая и болезненная, ударила в сердце каждому. Они так долго были одни.
— Держи ухо востро, Артем. Любая мелочь. Любой щелчок в эфире, — приказал капитан. — Всем: курс прежний. Соколова, выжимай из реакторов все, что можно, но без риска мгновенного коллапса. Нам нужен не рывок, а стабильный ход. Мы идем на этот сигнал. Если там люди... мы их заберем. Если там ресурсы... они наши.