После совета Гордеев обошел корабль. Он зашел в лазарет, где врач Лидия, бывшая детский хирург из Архангельска, перевязывала обмороженную руку матроса. Заглянул в кубрик, где старый боцман Борисыч, человек, прошедший все океаны, учил детей вязать морские узлы и рассказывал о теплых морях, которых они никогда не увидят. Он прошел мимо «швейного цеха», где из старых штор и брезента шили утепленную одежду, готовясь к худшему.
На нижних палубах, куда уже не доходило избыточное тепло от реакторов, было холодно и сыро. Здесь жили те, кто пришел последним. Гражданские. Они грелись у самодельных печек-буржуек, жгли в них отработку и обрезки древесины. Их глаза, встретившие капитана, были полны немого вопроса: «Мы спасемся?»
Гордеев не знал ответа. Он только знал, что пока бьется сердце «Сталина», пока эти люди смотрят на него с надеждой и страхом, он не имеет права сомневаться. Он поднялся на корму, на вертолетную площадку, давно опустевшую — горючее для Ми-8 кончилось в первый год. Ветер, острый как бритва, хлестал ему в лицо. Небо было черным, бездонным, усыпанным неестественно яркими, холодными звездами. Ни полярного сияния, ни луны. Только тьма, лед и тихий, всепроникающий гул атомных реакторов — песнь умирающего гиганта в ледяной пустыне.
Он посмотрел на корпус своего корабля, огромный, темный, усыпанный сосульками и ледяными наплывами. «Сталин». Крепость. Дом. Гроб. Он погладил обледеневшие поручни, чувствуя под рукой холод стали.
«Мы идем, — прошептал он в вой ветра. — Мы идем до конца».
А с мостика в это время Артем, прижав наушники к ушам, ловил в эфире хаос. И сквозь шипение, сквозь свист и треск, ему чудился слабый, повторяющийся стук. Как будто чье-то сердце билось где-то далеко-далеко, за гранью льда и ночи.
Шепот в эфире
Радиорубка «Сталина» была святилищем ушедшего мира. Здесь, среди мерцающих ламповых панелей, щелкающих реле и теплого запаха нагретого стекла, резины и пыли, время словно текло иначе. Артем, единственный полноправный жрец этого храма, проводил здесь по восемнадцать часов в сутки. Его царством был хаос. После Удала эфир наполнился призраками. Фонили мертвые спутники, рассыпаясь на орбите. Горели подводные кабели, создавая низкочастотный вой. Полярные сияния, теперь редкие и болезненные, выжигали целые диапазоны. Но среди этого шума тотальной смерти Артем искал музыку. Структуру. Знак. Сигнал, о котором он доложил, был едва уловим. Не точка и тире азбуки Морзе, не чистая речь. Скорее, ритм. Повторяющаяся последовательность из трех коротких всплесков, долгой паузы, затем двух коротких. Раз в несколько минут. Монотонно. Как пульс. Он подключил к старому, доброму R-250M2 самодельный анализатор спектра, собранный Крыловым из обрезков. На зеленоватом экране осциллографа возникал и гас призрачный зубец. Частота — 4275 кГц. Гражданский диапазон когда-то. Любительская связь. «Что ты такое?» — бормотал Артем, впиваясь в динамики наушников. Сквозь привычный белый шум прорывалось: шшш-тук-тук-тук... шшшш... тук-тук. Он записал его на старый цифровой рекордер, спасенный с яхты какого-то олигарха, и запустил цикличное проигрывание. Ритм завораживал. Он стучал в висках, навязчиво, как забытая мелодия. Дверь скрипнула. В рубку вошел капитан Гордеев, неся с собой запах холода и металла. — Ну? — Все то же, товарищ капитан. Ровно. Как метроном. Ни букв, ни цифр. Просто ритм. — Артем откинулся на спинку кресла, снимая наушники. В ушах стоял звон. — Это может быть автоматика. Аварийный маяк на какой-нибудь засыпанной снегом вышке. Или... или ветер, раскачивающий антенну. — Но ты не веришь в ветер, — устало констатировал Гордеев, садясь на запасной стул. — Нет. Паузы слишком одинаковые. И последовательность не сбивается. Ветер был бы хаотичнее. Это... алгоритм. Примитивный, но алгоритм. — Пеленг? — Упрямо держится на северо-восток. Почти по курсу. Отклонение — не более пяти градусов. — Артем ткнул пальцем в самодельную карту, на которой их текущий курс был проложен красным. — Если это с Новой Земли... сигнал невероятно слаб. Источник питания на ладан дышит. Гордеев долго смотрел на мигающую лампочку на панели, будто пытаясь прочесть в ее ритме послание. — А если это ловушка? — тихо спросил он, обращаясь больше к самому себе. — Не все, кто выжил, стали друзьями. На земле, в последние дни... творилось такое. — Тогда у них должен быть мощный передатчик и знания, чтобы поддерживать этот ритм годами, — возразил Артем. — Мы мониторим этот диапазон с прошлой зимы. Сигнал появился только сейчас. Значит, его или включили недавно, или... или он только сейчас вышел на эту частоту, скачав батарею. Они замолчали, слушая, как в динамиках, приглушенно, звучит записанный стук: тук-тук-тук... пауза... тук-тук. — Расшифровывал? — наконец спросил капитан. — Пробовал. Как морзянку — выходит бессмыслица. Как цифровой код — тоже. Может, это просто маяк. «Я тут». И все. — «Я тут», — повторил Гордеев. — Этого уже достаточно. Внезапно Артем вздрогнул и снова натянул наушники. — Стоп. Что-то... Он увеличил усиление, отсекая шумы фильтром. В динамиках, поверх ритмичного стука, проскользнуло что-то новое. Короткий, продирающий до мурашек звук. Как скрип. Как скрежет. Или... голос? Один слог, искаженный до неузнаваемости. И снова только стук. — Ты слышал? — выдохнул Артем, глаза его горели. — Слышал. — Гордеев встал, лицо его окаменело. — Похоже на голос? На слово? — Не знаю. Может, помехи. Может, наложение... Но сомнение уже ушло. В стерильную, отчаянную логику их похода прокралась неопределенность. Живая, дразнящая, опасная. Кто-то или что-то не просто подавало сигнал. Оно, возможно, пыталось говорить. Гордеев положил руку на плечо радиста. — Твой пост — самый важный на корабле сейчас, Артем. Не упусти ни звука. Если это люди... если они пытаются связаться... мы должны быть первыми, кто ответит. — А что передавать? — спросил юноша. — Пока — ничего. Только слушай. И записывай все. Каждый щелчок. Капитан вышел, оставив Артема наедине с призраками в эфире. Тот снова запустил запись. Тук-тук-тук... пауза... тук-тук. И этот проклятый скрип, вклинившийся в паузу. Он прослушал его раз, другой, десятый. И вдруг, уже почти в бреду, ему показалось, что скрип похож на искаженное русское слово. Не на «помогите». Не на «SOS». А на «холодно». Он стряхнул с себя морок. Фантазии. Напряжение. Он должен быть машиной. Приемником. Но пальцы его, печатая на старом телеграфном ключе, будто сами собой выстукивали в ответ, в пустоту, в надежде: «Сталин» на связи. Мы идем. И эфир, полный шипения мертвых миров, поглотил его послание без ответа. Лишь ритмичный стук продолжал отсчитывать секунды, словно сердце какого-то далекого, замерзающего существа.