Глаза двух лидеров встретились. Взгляды скрестились, как клинки. С одной стороны — древний, жестокий закон выживания, выстраданный поколениями в борьбе с безжалостной природой. С другой — кодекс чести, долга и единства, принесенный с погибшего корабля.
— Голосуем, — сдавленно сказал Семеныч, ломая паузу. — Кто за то, чтобы изолировать больных и тушу максимально, но бороться здесь, до конца?
Руки подняли Гордеев, Марина, Петров, Крылов и, после мучительной паузы, сам Семеныч.
— Кто за то, чтобы увести больных и опасную тушу подальше от поселения?
Руку поднял только Лексей. Его племянник Егор, сидевший сзади, опустил глаза и не поднял руку. Старейшина Таван молча наблюдал, его лицо было непроницаемым.
— Решение принято, — сказал Гордеев. — Боремся здесь. Лидия, что нужно?
— Полная изоляция «красной зоны». Дезинфекция всего, что из нее выносится. Защита для тех, кто ухаживает. И… — она замялась, — мне нужны образцы. Ткани с туши. Крови больных. Чтобы понять, с чем мы имеем дело.
— Это безумие! — воскликнул Лексей. — Ты принесешь дух смерти прямо в сердце дома!
— Это наука, — холодно парировала Лидия. — И единственный шанс. Я не буду делать это здесь. Мы оборудую временную лабораторию в дальнем конце казармы. С двойной перегородкой.
План был безумным. Но другого не было. Пока Марина и Крылов организовывали группу для герметизации мамонта — они решили залить открытую полость пеной из огнетушителей и накрыть все плотным брезентом, засыпав потом снегом, — Лидия с Артемом готовили «лабораторию».
Они использовали принесенный с корабля микроскоп, химические реактивы из судовой лаборатории (к счастью, не все были разбиты или замерзли), и примитивное оборудование, которое Артем собрал из подручного хлама. Это было жалкое подобие научного центра, но это было все, что у них было.
Образцы взяли ночью. Добровольцами пошли сам Артем, защищенный костюмом из прорезиненной ткани, и молодой местный парень, который вызвался помочь, — он хотел сделать что-то, чтобы искупить вину товарищей, навлекших беду. Работали при свете фонарей, в леденящем ветре, над черной, зловещей глыбой, из которой все еще сочился сладковатый запах. Артем, дрожа от холода и страха, скальпелем, прокаленным на огне, взял кусочки ткани и кости. Они были темно-коричневыми, почти черными, и на срезе сочились.
На следующее утро Лидия, запершись за двойной завесой в своей лаборатории, изучала образцы под микроскопом. То, что она увидела, не походило ни на что из учебников. Клетки ткани были разрушены, но не гнилью. Они выглядели как бы… переписанными. Какая-то чужеродная структура, кристаллическая, не биологическая, замещала их изнутри. В капле крови Илько, помимо разрушенных эритроцитов, плавало нечто, похожее на микроскопические ледяные цветы. Они росли прямо на ее глазах, кристаллизуя плазму.
Это была не инфекция. Это была… инверсия. Превращение живого в нечто иное, в неживое, но организованное. Ледяное зеркало, отражающее жизнь в виде смерти.
Она вышла из лаборатории бледная, как полотно. В глазах был ужас открытия.
— Это не болезнь, — сказала она Гордееву и Семенычу. — Это… трансформация. Что-то в этом мамонте, в льду, что его хранил… оно не убивает. Оно меняет. Превращает органику в… в кристаллическую структуру. Как лед, но сложнее. Это медленно расползается по телу.
— Лечится? — коротко спросил Гордеев.
— Я не знаю, — призналась Лидия. — Антибиотики бесполезны. Это не бактерия. Может, тепло? Высокая температура разрушает кристаллы… Но мы не можем нагреть человека изнутри до нужной степени, не убив его.
В это время из-за перегородки «красной зоны» послышался крик Агаты. Они бросились туда. Старуха стояла над телом деда Архипа. Он был мертв. Но его тело… оно не было просто мертвым. Кожа на его лице и руках покрылась тончайшим, блестящим узором, похожим на морозные цветы на окне. Прекрасным и абсолютно, космически чуждым.
Илько перестал кричать. Он лежал, глядя в потолок широко открытыми глазами. В глубине зрачков тоже поблескивали крошечные кристаллы. Он еще дышал, но это было дыхание автомата. Дух спящей смерти не просто убил его. Он превратил его в памятник самому себе.
Лексей, увидев это, беззвучно вышел. Его плечи сгорбились. Он проиграл спор. Но и Гордеев не выиграл. Он столкнулся с врагом, против которого не работали ни долг, ни честь, ни сталь его корабля.
Таван, старейшина, подошел к телу деда Архипа. Он долго смотрел на ледяные узоры, потом тихо сказал, обращаясь ко всем и к никому:
— Зеркало разбилось. И мы увидели свое отражение. Таким, каким оно будет, когда закончится время тепла. Таким, каким мы станем. Ледяными. Вечными. Мертвыми.