Древняя зараза. Снова. Но на этот раз не из природного саркофага, а из творения рук человеческих. Капсула. Возможно, научный образец, образец вируса или бактерии, хранившийся в жидком азоте и выживший в вечной мерзлоте. Пока его не потревожили.
Тела погибших — Федора и Витьку — перенесли в холодный сарай. Тех, кто пал в пути, было не достать. Они остались там, на льду, в белой пустыне, став частью ее.
Вечером в Доме не было торжества, несмотря на добычу. Был тихий, пронзительный ужас и горе. Люди молча ели похлебку, в которую уже добавили жирного медвежьего мяса. Оно должно было дать им силы. Но вкус был горьким от слез.
После ужина Гордеев поднялся.
— Сегодня мы потеряли четырнадцать человек, — сказал он, и голос его был тихим, но слышным в каждом уголке. — Они отдали свои жизни, чтобы мы жили. Чтобы дети, которые растут здесь, увидели весну. Мы не имеем права забыть их имена. Ни одного.
Он попросил Петра принести новую тетрадь — «Память». И начал диктовать, а Петров записывал под тусклым светом лампы:
— Матрос Федор Игнатьевич Сухов. Погиб от истощения, отдав свой паек товарищам.
— Степан, сын Луки. Остался с павшими, чтобы указать духам путь.
Он называл имена всех, кого помнил. Местных, чьих фамилий он не знал, называли Лексей и Семеныч. Каждое имя ложилось на бумагу, как капля крови. Когда список из четырнадцати имен был закончен, в зале стояла такая тишина, что слышалось потрескивание дров в печи.
Тогда поднялся Таван. Он медленно подошел к центральному столу, где лежала тетрадь, и положил на нее маленький, темный камешек, отполированный временем и рукой.
— Этот камень — с места, где родился мой дед, — сказал старик. — Он видел много смертей. Теперь он будет лежать на этой книге. Чтобы души ушедших знали — у них есть дом здесь. В нашей памяти. А их сила… — он обвел взглядом зал, — их сила теперь в вас. Каждый, кто ел сегодня мясо, добытое их смертью, несет в себе частицу их воли. Их мужества. Не горевать надо. Идти дальше. Как шли они.
Это было не христианское отпевание и не языческий обряд. Это было нечто новое. Ритуал памяти, рожденный на стыке отчаяния и решимости.
Поздно ночью Гордеев и Лексей сидели вдвоем у печи в «кают-компании». Лексей, наконец согревшись, пил крепкий чай, и руки его чуть дрожали.
— Я больше не поведу людей на смерть, — глухо сказал он. — Не могу.
— Ты поведешь, если будет надо, — тихо возразил Гордеев. — И я поведу. Потому что иного выхода нет. Мы стали лидерами не для легких решений.
— Цена слишком велика.
— Цена нашего выживания всегда была велика, — сказал Гордеев, глядя на огонь. — «Сталин» заплатил собой. Теперь эти ребята. Завтра, может, мы с тобой. Но пока хоть один ребенок в этом Доме дышит и смотрит на зеленый росток в ящике — цена оправдана. Потому что это уже не просто выживание. Это… миссия. Передать жизнь дальше. Через тьму и холод.
Лексей долго молчал, потом кивнул, почти невесомо.
— Контейнер тот… в полынье. Он может быть опасен для других. Если лед вынесет…
— Знаю. Весной, когда лед встанет, если будет возможность, нужно найти и уничтожить. Огнем. Но это уже потом. Сейчас… нам нужно пережить эту зиму. На мясе, на воле, на памяти.
На следующее утри началась разделка туш. Работа была тяжелой, кровавой, но необходимой. Жир шел в топливо и пищу, мясо солили и вялили, шкуры выделывали для одежды. Каждый кусок, каждый грамм жира был выстрадан. И люди, работая, молчали. Но в этом молчании уже не было прежнего отчаяния. Была сосредоточенная решимость.
Они похоронили Федора и Витьку рядом с тремя первыми жертвами, но отдельно. Над их могилами поставили не снежные саркофаги, а два простых креста, сколоченных из обломков корабельной мебели, и рядом — каменную пирамидку, по обычаю местных. Символическое слияние.
Полярный день набирал силу. Света становилось больше. Запасы мяса, хоть и купленные страшной ценой, давали передышку. И в один из таких дней, когда солнце впервые за полгода показало свой край над горизонтом, ослепительно яркий и холодный, Артем прибежал в Дом с криком:
— Радио! Сигнал! Слабый, но… он есть! Не наш!
Это было новое чудо. Новая надежда. И новая опасность. Но они уже были готовы. Они прошли через лед, через смерть корабля, через страх и горе. Они заплатили страшную цену. И теперь, стоя на пороге возможной встречи с другими выжившими — или с новой угрозой — они были уже не сборищем беженцев. Они были общиной. Народом «Надежды». С общей памятью, общей болью и общей, непоколебимой волей жить.