. Сирена прорезала гул машин, леденя душу. Ее вой знал каждый на борту, но слышали его за семь лет от силы дважды. Это был звук смертельной опасности. В машинном отделении Марина Соколова уже бежала по трапу вниз, в трюм, на ходу натягивая спасательный жилет. За ней, ковыляя, но не отставая, бежал Крылов с огромным фонарем. Воздух здесь был густым, влажным и пахнул железом и страхом. — Где? — крикнула она матросам, уже сгрудившимся у мощной герметичной двери. — Из-за нее, товарищ стармех! Слышно! Марина приложила ухо к холодной стали. Да, оттуда, из отсека, где располагались вспомогательные механизмы и часть цистерн с пресной водой, доносился неумолимый, зловещий звук: мощный, шипящий поток. Звук тотального вторжения. Океан, веками покорявшийся человеку, возвращал свое. — Открыть смотровой иллюминатор! — приказала она. Маленькое, толстое стекло в двери показало мрак. Включили аварийные фонари снаружи. И тогда они увидели. Это была не просто пробоина. От днища вверх, зигзагом, как молния, шла трещина в стальной обшивке. Метр, может, полтора в длину. Неширокая, но непрерывная струя ледяной воды била из нее с ужасающим напором, уже заполнив отсек на треть. — Мать честная… — прошептал кто-то сзади. — Это усталость металла, — глухо сказал Крылов, вглядываясь. — Удар стал спусковым крючком. Сталь здесь работала на излом семь лет без остановки. Лед, давление… Она сдалась. «Сталин» был ранен. Серьезно. Он не тонул мгновенно — конструкция спасала. Но этот отсек был потерян. И, что страшнее, трещина могла пойти дальше, ослабив всю конструкцию корпуса. — Готовить пластырь! — скомандовала Соколова, голос ее звучал металлически, заглушая внутреннюю панику. — Водолазы! Нужно завести снаружи! Это единственный шанс! Работа закипела. Но водолазы, выйдя в ледяную воду через шлюзовую камеру, вернулись через десять минут. Их доклад был убийственным: трещина шла по сложному изгибу, частично под скулой. Подвести стандартный мягкий пластырь, прижать его — невозможно. Лед вокруг места удара был расколот и представлял собой хаос острых глыб. — Можно попробовать заделать изнутри, цементным ящиком, — предложил Крылов, — но давление… вода будет вымывать все, пока отсек не заполнится целиком и давление не сравняется. — Значит, нужно дать ему заполниться, — тихо сказала Марина. — Изолировать отсек. Принять его потерю. Это значило — потерять часть запасов пресной воды, часть систем. Увеличить нагрузку на остальные. Сделать корабль тяжелее, менее управляемым. И иметь в своем боку эту трещину, эту вечную угрозу, которая в любой момент могла поползти дальше. На мостике Гордеев получил ее доклад. Лицо его не дрогнуло. — Делайте, что считаете нужным, старший механик. Мы продолжаем движение. Медленнее. Осторожнее. — Капитан, реакторы… нагрузка возрастет, — напомнила она. — Я знаю. Но назад пути нет. Только вперед. На сигнал. И в этот момент в рубку ворвался Артем, бледный, с глазами, полными не то ужаса, не то торжества. — Капитан! Сигнал… он изменился! После удара! Он стал громче! И… добавился второй! Он включил динамик. Сквозь шипение теперь ясно слышался тот самый ритм: тук-тук-тук… пауза… тук-тук. Но поверх него, чуть в другом диапазоне, теперь звучало что-то новое. Слабый, дрожащий, но человеческий голос. Искаженный, обрывающийся, но это были слова: «…видим… свет… большой… ко… рабль…» Тишина на мостике стала абсолютной. Они были не просто услышаны. Их увидели. Значит, там, впереди, не просто автоматический маяк. Там были люди. Люди, которые наблюдали за темной арктической ночью и увидели прожектора «Сталина», разрезающие тьму. Люди, которые сейчас, возможно, кричали от надежды. Капитан Гордеев посмотрел на карту, на стилизованное изображение своего корабля, медленно ползущего к точке предполагаемого сигнала. Затем взглянул на индикаторы, показывающие крен и дифферент. Его корабль истекал соленой кровью океана, его сердце-реактор билось все слабее. Но там, впереди, кричали живые люди. Он подошел к переговорному устройству, взял микрофон. Голос его прозвучал на всем корабле, в каждом уголке, где люди замерли в ожидании приговора. — Внимание, экипаж. Мы получили повреждения. Серьезные. Но мы не одни. Впереди есть люди. Они вышли на связь. Они ждут. «Сталин» не подведет. Мы идем вперед. Мы выполним свой долг. Дисциплина, выдержка и взаимовыручка. Такова воля экипажа. Такова моя воля. Он отпустил кнопку. И в ответ по всему громадному телу корабля, сквозь вой сирен и стук аварийных работ, послышался другой звук. Сначала тихий, потом громче. Это стучали люди. Кулаками, гаечными ключами, ногами по металлическим палубам. Это был древний ритуал моряков — салют капитану и своему судну. Салют в шторм. Салют перед последним боем. А из динамиков, словно эхо, продолжал доноситься чужой, обрывающийся голос: «…отвечайте… пожалуйста… отвечайте…» Гордеев кивнул Артему. — Отвечай. Скажи: «Идем к вам. Держитесь. Это атомный ледокол «Сталин». И впервые за семь лет тишины, в эфир, полный призраков, ушло не просто слово. Ушло обещание. Последнее обещание умирающего гиганта.