Связь прервалась, словно у того конца иссякли силы батареи. Но главное было сказано. Они знали, куда идти. И знали, что их ждут.
Гордеев вышел на крыло мостика. Ледяной ветер бил в лицо, но он его не чувствовал. Впереди, во тьме, горели тридцать семь жизней. Тридцать семь причин идти вперед, даже если корпус трещит, а реакторы на пределе. Он посмотрел на свой корабль. На гигантские красно-серые борта, на мощные прожекторы, режущие кромешную тьму. «Сталин» тихо стонал, превозмогая боль, медленно, неумолимо продвигаясь вперед. Словно воля двухсот людей на его борту и тридцати семи впереди заставляла мертвый металл бороться, сопротивляться, жить.
«Держись, — мысленно сказал он кораблю. — Всего сорок часов. Прорвемся».
И где-то в глубине, в самом нутре стального исполина, в ответ на его мысли, заглушённо, но ясно прозвучал новый скрежет. Более короткий, более резкий. Будто лопнула еще одна связка в натруженном теле великана.
Сорок часов
Эти сорок часов стали для «Сталина» временем, спрессованным из боли, надежды и адского напряжения. Каждая минута растягивалась, словно резина, наполненная гулом машин, скрежетом льда и тиканьем невидимых часов. Мир сузился до размеров корабля и темного туннеля света перед его форштевнем. В радиорубке Артем не отходил от аппаратуры, поддерживая связь с «Надеждой». Голос оттуда, назвавшийся бывшим начальником заставы Семенычем, звучал все слабее, но упрямо докладывал: «Держимся. Костер поддерживаем. Детей к нему поближе перетащили». На мостике царила ледяная, выверенная до автоматизма концентрация. Гордеев, Петров и вахтенный офицер сменяли друг друга у штурвала, но капитан почти не уходил. Он видел, как на экране эхолота дно поднималось, образуя подводный хребет — продолжение той самой проклятой скалы, что нанесла им удар. Лед здесь был особенно тяжелым, спрессованным в многолетние торосы, вздыбленным, как горная цепь в миниатюре. «Сталин» ломал его. Не раскалывал с привычным могущественным грохотом, а именно ломал — с надрывным скрипом, с отдачей, от которой дрожала вся конструкция. Корпус, ослабленный трещиной, гудел на низкой, тревожной ноте. Казалось, еще немного — и он сыграет, как струна, и рассыплется. В машинном отделении Марина Соколова перешла на внутрисудовой бартер: она торговалась с реакторами за каждую десятую долю процента мощности. Датчики вибрировали на грани. Системы охлаждения работали на износ, откачивая избыточное тепло, которое теперь некуда было девать — окружающая вода была ледяной, но корпус не мог отдать тепло эффективно из-за толстого слоя намерзшего льда на бортах. — Температура в активной зоне второго реактора повысилась на три градуса, — доложил Крылов, снимая очки и протирая запотевшие линзы. — Автоматика срабатывает, но с запаздыванием. Топливные сборки… они уже не те, что были. Они выгорели неравномерно. Есть зоны перегрева. — Значит, будем охлаждать вручную, — ответила Марина. — Перебросим часть нагрузки на первый. Он в лучшем состоянии. — А если первый не вытянет? — Тогда мы остановимся здесь и сейчас. Выбирай. Они выбирали. Каждый час был выбором между немедленной смертью и смертью отсроченной. И они выбирали идти дальше. На вторые сутки случилось новое ЧП. В одном из коридоров, близко к аварийному отсеку, лопнула труба системы отопления. Горячий пар, шипя, вырвался наружу, превращая пространство в адское пекло. Трое матросов получили ожоги. Лидия, врач, оказывала помощь прямо на месте, в облаке пара и криков. Борисыч с командой в противогазах и брезентовых робах бросились внутрь, чтобы перекрыть вентиль. Они работали вслепую, в горячем тумане, обжигая руки о раскаленный металл. Но они справились. Трубу заварили на скорую руку. Систему перевели на обходной контур. Это была маленькая победа в большой войне на истощение. Но она стоила сил, которые и так были на нуле. Люди на борту существовали в странном, полусомнамбулическом состоянии. Они выполняли свои обязанности, ели скудный паек, спали урывками, но все их мысли были прикованы к тому, что впереди. К мысу Желания. К «Надежде». Дети, те двое, что родились на борту, семилетний мальчик и пятилетняя девочка, чувствовали напряжение. Они перестали бегать по коридорам, тихо сидели в «зимнем саду», глядя на чахлую зелень, и спрашивали старика Борисыча: «А на земле будет тепло?» Старый боцман, чиня сеть, хрипел в ответ: «Будет, орлята. Обязательно будет. Земля она… она помнит тепло. Мы до нее доберемся, она согреет». На исходе третьих суток, за двенадцать часов до расчетного времени подхода, Петров, изучая карту и данные радара, поднял голову. Его лицо было похоже на маску. — Капитан. Впереди… ледовая обстановка резко меняется. Радар показывает хаос. Это не торосы. Это… нагромождение. Как будто ледник сполз с берега и раскололся. Проходы есть, но они извилистые, узкие. Ширина… некоторые меньше нашей максимальной ширины корпуса. Гордеев подошел к экрану. Картина была удручающей. Перед ними лежала не ледяная пустыня, а лабиринт. Гигантский, темный, смертельный лабиринт из голубого льда. — Обойти? — Нельзя. С севера — сплошная стена многометрового пака. С юга — открытая вода, но там… — Петров ткнул пальцем в другую часть карты, — там по спутниковым снимкам семилетней давности был разлом. Сейчас он наверняка скрыт молодом льдом. Тонким. Мы его не выдержим, провалимся. — Значит, только прямо. Через лабиринт. — Да. Риск заклинивания — более шестидесяти процентов. Риск получения новых повреждений корпуса — стопроцентный. Гордеев закрыл глаза на секунду. За его спиной тихо гудел корабль. Гудели люди. Гудела надежда тридцати семи человек на мысе. — Проложим курс. Самый широкий, самый прямой из возможных. Идем. Медленно. На минимальной скорости, но идем. Приказ передали по кораблю. Все, кто мог, замерли у иллюминаторов, глядя вперед. Когда «Сталин» подошел к первой гряде ледяных башен, стало страшно. Они возвышались над палубой, черные на фоне чуть более светлого неба, фантасмагорические, чужие. Прожектора выхватывали из тьмы бирюзовые пещеры, глубокие трещины, уходящие в непроглядную черноту. Воздух наполнился низким, вселенским скрипом и гулом — это лед говорил с ними на своем древнем языке. «Сталин» вошел в проход. Казалось, ледяные стены смыкаются над ним. Слышался жуткий скрежет стали о лед по обоим бортам одновременно. Корабль шел, словно протискиваясь в слишком тесные доспехи. И в этот момент, когда напряжение достигло пика, в радиорубке у Артема ожил экран еще одного прибора — старого, почти забытого, детектора радиации. Стрелка дернулась и замерла, показывая незначительный, но четкий скачок фона. Не с реакторов. Снаружи. Он посмотрел на показания, потом вперед, в черный провал между ледяных стен. Сердце его упало. То, о чем все боялись подумать, но о чем знали: Новая Земля была не просто куском суши. Она была кладбищем старых ядерных испытаний. И ледник, сползающий с нее, мог нести в себе древнюю, ледяную смерть. Он доложил капитану. Гордеев лишь кивнул, не отрывая глаз от ледяного коридора. — Записать координаты. Объявить по кораблю: всем находиться внутри помещений. Не подходить к наружным переборкам без необходимости. Мы проходим эту зону. Быстро. «Сталин», скрипя всем телом, пополз дальше, в самое сердце ледяного лабиринта, увозя в своих недрах две сотни живых душ и призраков радиационного прошлого. До «Надежды» оставалось восемь часов хода.