Капитан Гордеев чувствовал каждый толчок, каждое скрежетание корпуса, как свою собственную боль. Он стоял, широко расставив ноги для устойчивости на кренившейся палубе, и смотрел, как Петров и рулевой ведут корабль по узкому проходу. Это было ювелирной работой. Ошибка в несколько градусов — и борт цеплял выступ, заставляя всю махину содрогаться, сыпля на палубу тонны ледяной крошки.
— Право пять… Медленно… Так, держи… — монотонно говорил Петров, а рулевой, обливаясь потом, повторял его команды, поворачивая штурвал микроскопическими движениями.
Внезапно прямой проход закончился. Перед ними открылась широкая ледяная площадка, почти озеро, окруженное со всех сторон высокими стенами. А дальше — три возможных пути. Все одинаково узкие и мрачные.
— Стоп машина, — скомандовал Гордеев.
«Сталин» замер, слегка покачиваясь на водной глади, скованной молодым, темным льдом. Тишина, наступившая после затихания винтов, была оглушительной. Только потрескивание льда и собственное сердцебиение.
Марина Соколова, вызванная на мостик, изучила данные радара.
— Все три прохода ведут в примерно нужном направлении, но левый — самый извилистый. Средний — короче, но радар показывает в его глубине аномалию. Что-то большое, вмерзшее в лед. Правый… самый прямой. И самый узкий. По расчетам, ширина в самом тесном месте на полметра меньше нашей ширины по миделю.
— Значит, не пройдем, — заключил Петров.
— Пройдем, — тихо сказал Гордеев. Все посмотрели на него. — Если мы будем идти не прямо. Если мы развернемся немного бортом. Под углом. Протащим себя, как иглу.
— Капитан, это безумие! — не выдержал Петров. — Мы и так еле держимся! Крен, трещина! Любое дополнительное давление на борт…
— Любое промедление в этом ледяном каменном мешке отнимает у нас шансы и уносит их жизни, — перебил его Гордеев. Его голос не повысился, но в нем зазвучала сталь. — Мы не можем идти назад. Мы не можем стоять. Значит, идем вперед. Через правый проход. Механик, я дам тебе минимальный ход. Только чтобы корабль слушался руля. Штурман, рассчитываем угол. Мы будем втискиваться.
Решение было принято. По кораблю побежала команда: «Всем занять места по правому борту! Гражданским — переместиться в жилые отсеки на левом борту!» Идея была проста и безумна: создать искусственный крен на левый борт, приподняв правый, чтобы уменьшить его профиль. Люди, словно живой балласт, молча пошли по коридорам, садясь и ложась на палубы левого борта. Дети смотрели на взрослых широкими глазами.
«Сталин», кренясь на левый борт еще сильнее, медленно, словно крадучись, подошел к входу в правый проход. Он действительно казался непроходимым: две ледяные глыбы, словно ворота в ледяной ад, сходились вверху, оставляя лишь черную щель.
— Самый малый вперед. Право на борт, — скомандовал Гордеев.
Корабль тронулся. Левый борт скрежетал о лед внизу. Правый борт, приподнятый, с страшным, рвущим душу визгом начал входить в щель. Лед не ломался. Он царапал, скоблил, сдирал краску и металл. Со скрежетом летели заклепки. По всему кораблю стоял невыносимый звук — звук агонии металла. Люди зажмуривались, вжимались в переборки.
Марина в машинном, стиснув зубы, смотрела, как датчики давления на правом борту зашкаливают. Где-то там, в темноте, рвалась стальная обшивка. Но каркас держал.
— Так, держать… держать… — шептал Гордеев, вцепившись в поручень, будто силой воли направляя корабль.
Вдруг раздался оглушительный удар. Корабль резко дернуло вправо. Со скрипом и грохотом что-то огромное и темное пронеслось по правому борту, ударило в корпус у самой ватерлинии и ушло под лед. Это была та самая аномалия из среднего прохода — огромный, вмерзший в лед айсберг, который они, проходя правым проходом, зацепили и сдвинули.
— Полный назад! — закричал Гордеев.
Но было поздно. Лед вокруг них зашевелился. Сдвинутый айсберг нарушил хрупкое равновесие всего ледяного поля. Раздался грохот, сравнимый со звуком Удара. Над ними, в вершине прохода, что-то треснуло. И гигантская ледяная глыба, размером с пятиэтажный дом, рухнула прямо на носовую часть «Сталина».
Удар был чудовищным. Корабль задрожал, как в лихорадке. На мостике погас свет, повалил дым из-под панелей. Слышался звон бьющегося стекла и крики. Носовая часть, гордость ледокола, его таран, опустилась, накренившись вниз. Раздался новый звук — шипение пара и рев врывающейся воды. Но не через старую трещину. Через новую.