Староста, грузный и вечно потеющий мужик с круглыми, как блины, щеками, нервно переминался с ноги на ногу. Шапка в его руках давно потеряла форму — он жамкал её, словно пытался выжать из неё воду.
— Вот что, Боримир, ты это… разберись. У нас ведь беда, совсем беда! — бубнил он, словно молитву. — Великая Ольха зачахла. Вода ушла. Ежели воды не станет совсем… погибнет село-то!
Боримир поднялся, стряхнул с рук землю и посмотрел на старосту. В его глазах застыла смесь усталости и раздражения.
— Ишь ты, “разберись”. А ты мне скажи, Седяга, как давно духам дары не носили? А? — спросил он.
— Мы… это… носили. Почитай, каждую четвёртую субботу… ну, почти каждую. — Седяга отвёл взгляд, но тут же затараторил: — Это проклятье, Боримир, клянусь! Не иначе как лесные твари взбесились, слышь! Наверняка лешак с русалками чего удумали. А может, и что похуже — в ночи свет видели на той стороне леса где Великая Ольха. Она всегда защищала нас. Под ней свадьбы играли, урожай справляли, к ней шли, если беда. А теперь её листья облетели, кора почернела. Люди боятся, что проклятие на нас.
— Проклятье, говоришь? — Боримир окинул взглядом бревенчатые избы. — А что сделали, чтобы его заслужить?
Седяга, смутившись, попятился.
— Да ничего мы! Ольху почитаем, как всегда. Дары кладём… ну, почти всегда…
— “Почитаем почти всегда”… — Боримир хмыкнул. — Удобно. Ну что ж, покажи мне.
Староста повёл охотника к Великой Ольхе. Путь к дереву лежал через Ревогу. Его русло, некогда полное жизни, теперь представляло собой сухую полосу земли, покрытую трещинами, на пути попадались дохлые рыбы, истлевшие до костей. Ольха возвышалась на краю села, её корни тянулись к бывшему руслу реки, будто в агонии пытаясь уцепиться за жизнь. Когда-то её ветви создавали густую тень, укрывающую село, но теперь они были голыми, и чёрными, словно обгоревшими, а листья, которые не успели опасть, торчали мёртвыми клочьями. Воздух вокруг дерева был густым, с привкусом пепла.
— Вот тут. Видишь? — Седяга указал на огромную трещину в земле, уходящую вниз. — Будто её кто ножом разрезал.
Боримир присел, провёл пальцами по краю трещины. Земля была сухая, будто её высушили изнутри.
— Кто-то копал здесь, — пробормотал он, проводя пальцами по рваным следам.
Поднявшись, он внимательно осмотрелся.
— Лес не мстит просто так, — бросил Боримир, внимательно глядя на старосту. — Что вы сделали?
— Ничего! — торопливо воскликнул тот. — Мы не трогали дерево, Ловчий. Никто не посмел бы. Мы только жили, как всегда. Но несколько недель назад дерево начало терять листья, а теперь…
Староста вздохнул, его голос задрожал:
— Лесана говорила, что это не духи. Но кто ей поверит?
— Лесана? Кто это? — нахмурился Ловчий.
— Девушка. Сирота, живёт у края леса. Люди её сторонятся, странная она, не от мира сего…
Боримир отвернулся и посмотрел на лес, его взгляд задержался на тёмных стволах.
— Где я могу её найти?
— В лесу. Найдёшь её, если она сама захочет.
Староста замялся, добавляя шёпотом:
— Но будь осторожен, Ловчий. Лес не любит чужаков.
Лес встретил Боримира холодным молчанием. Тени сгустились под сводами деревьев, Каждый его шаг по мху и веткам сопровождался громким треском, будто предупреждая лес о чужаке.
— Ты ищешь дерево? — раздался вдруг голос из-за спины. Он был мягким, но в нём звучала нотка напряжения.
Боримир развернулся, его рука уже была на рукояти меча. Из-за деревьев появилась девушка. Её русые волосы, напоминающие осенний закат, свободно спадали волнами, в которых, казалось, путались солнечные лучи. В волосах блестели листья и травы, как будто сам лес украшал её и её платье, отороченное зелёными и золотистыми листьями. В её облике было что-то недосягаемое и загадочное, словно она была частью леса. Ярко-зелёные глаза, смотрели на Ловчего пристально и с недоверием. В одной руке она держала небольшой мешок, из которого торчали веточки трав.
— Ты кто такая? — спросил Боримир, не убирая руку с ножа.
— Лесана, — ответила она, чуть нахмурив брови. — Живу здесь, у края леса.
Боримир прищурился.
— Я пришёл узнать, почему дерево умирает. Сидяга сказал, что лесная нечисть его прокляла.