Туман сгустился, липкий, холодный, ветви дрожали без ветра. Волчье чутьё напало на след, магия вырвалась. Он быстро бежал через лес. Вдали, у обелиска, мелькнул свет — голубой, слабый, заглушаемый чёрными прожилками, что вились по камню, как яд. Тень шевельнулась в чаще, не зверь, не ветер — чужая магия, острая, липкая, как чёрный мёд. Даррен сжал рукоять кинжала, сердце заколотилось, волк внутри зарычал. Яра была там, он чуял её — страх, магию. Но за ней кралась тьма, и лес шептал, дрожа: беда близко. Спасёт ли он её, или она утянет его в пропасть?
Глава 12: Чья-то тень
Обелиск молчал, высившись над поляной, как древний страж, равнодушный к мольбам. Его тёмная, шершавая поверхность, испещрённая рунами, не дрожала, не светилась, не отвечала. Яра сидела у его подножия, подогнув ноги, ладони словно вросли в холодный, влажный мох. Земля под ней была тяжёлой, напитанной сыростью, словно впитала слёзы неба, но не её боль. Магия струилась из пальцев, тонкая, дрожащая, уходила в почву, касалась корней, но не возвращалась. Лес дышал рядом — глубокие, хриплые вздохи ветвей, шорох листвы, — он чуял её, пил её силу, но держал дистанцию, словно она была чужой. Яра стиснула зубы, грудь сдавило, как от ледяного ветра.
Она закрыла глаза, веки дрожали, дыхание сбивалось. Губы шевельнулись, шепот вырвался, слабый, но упрямый:
— Я не враг. Я часть круга. Я хочу быть собой. Не хочу принадлежать ему.
Воздух застыл, ни лист не шелохнулся, ни дух не отозвался. Обелиск оставался холодным, немым, как скала в ночи. Где были духи, что раньше кружили на краю зрения, мерцали в тенях, шептали в ветвях? Исчезли. Отвернулись. Яра вжалась ладонями в мох глубже, пальцы покалывало, магия текла вниз, искала связи — корни, сердце леса, любой намёк на принятие. Но обелиск брал её силу жадно, как пересохшая земля воду, и молчал. Её сердце сжалось, боль кольнула под рёбра, острая, как шип.
Яра вскинула голову, глаза блестели, губы дрожали от обиды и гнева.
— Ты хочешь силу, да? — Её голос сорвался в хриплый шёпот. — Берёшь её, пьёшь меня, а сделать ничего не хочешь. Как он. Как Малрек.
Она поднялась, ноги дрожали, но держали. Подошла к обелиску, ладони легли на шершавую поверхность, пальцы скользнули по трещинам рун, вырезанных века назад. Кожа ощутила холод камня, и Яра закрыла глаза, дыхание вырывалось рваными толчками.
— Очисти меня, — прошептала она, дрожащим, как лист на ветру голосом. — Если лес принял меня, сделай это. Дай мне свободу. Или… — она сглотнула, горло сжало, — или скажи, что мне нет места здесь. Что я — его тень и должна уйти.
Сначала был жар. Поток хлынул от ладоней, побежал по венам, вверх по рукам, согревая грудь, как лучи солнца после долгой ночи. Затем пришёл свет — не ослепительный, а мягкий, тёплый, как утренний туман, что стелется над рекой. Видение обволокло её, утянуло в иной мир.
Яра стояла в круге — каменном, древнем, поросшем мхом. Вокруг высились деревья, их ветви гнулись под тяжестью белых цветов, пахнущих мёдом и дождём. Напротив — фигура. Мужчина, без лица, но живой: его дыхание, тяжёлое и тёплое, касалось её кожи. Он смотрел, не глазами, а всей сутью, и между ними тянулась нить — не магия, не цепи клейма, а что-то живое, прозрачное, пульсирующее. Любовь. Чистая, свободная, без боли, без власти. Яра шагнула, сердце билось в горле, руки дрожали от желания коснуться. Он шагнул навстречу, тень его силуэта дрогнула.
Но всё рухнуло. Свет погас, как свеча на ветру. Тьма сомкнулась, холод камня ударил в ладони, земля под ногами качнулась. Клеймо на спине вспыхнуло, жгло, как раскалённый уголь, впивалось в кожу, напоминая о хватке Малрека. Видение рассыпалось, как зола, унесённая ветром, оставив пустоту и боль.
Яра рухнула на колени, мох смягчил удар, но не унял дрожь. Слёзы катились по щекам, горячие, солёные, капали на землю, впитывались в неё, как мольба. Она не выла, не кричала — только дышала, быстро, рвано, грудь ходила ходуном, сердце колотилось, как пойманная птица в клетке.
— Это был он? — Шепот сорвался с губ, еле слышный. — Малрек? Или ты показал мне то, чего я никогда не получу?
Она ударила кулаком по земле, пальцы сжались, ногти впились в почву.
— Я не хочу быть сосудом! — Её голос надломился, гнев и отчаяние смешались. — Не хочу быть его проводником! Его рабыней!
Она ударила ещё раз, мох разлетелся, комья земли прилипли к коже.
— Если я не могу быть свободной, пусть всё сгорит!