Кожа Даррена горела, как огонь, сердце билось ровно, сильно, отдаваясь в её теле. Яра застыла, дыхание сбилось, её собственное сердце заколотилось быстрее, в унисон с его. Под пальцами — его шрамы, дыхание, жизнь. Он был силой, его присутствие — надёжное, настоящее — успокаивало. Она почувствовала, как внизу его твёрдость упирается в неё, и жар разлился по телу, но Даррен не сделал ничего, о чём она не просила. Только Малрек брал, что хотел, грубо, с холодной властью. Даррен же был другим — он давал, не требуя ничего взамен, и это будило в ней желание, которого она боялась.
— Так хорошо? — спросил он мягким, как шорох листвы голосом.
Яра сглотнула, горло пересохло.
— Да, — призналась она.
Он отпустил её, не задерживаясь, не пользуясь её слабостью. Это поразило сильнее, чем нежданные объятия. Яра смотрела на него, сердце всё ещё билось в горле, жар не отпускал.
— Как твоя рана? — спросила она, пытаясь унять дрожь в голосе.
Даррен взглянул на бок, пальцы коснулись алого шрама.
— Заживёт. Шрам останется, — сказал он спокойно, но в голосе мелькнула тень усталости.
Оделись молча. Ткань липла к влажной коже, холод возвращался, но уже не кусал. Яра всё ещё дрожала, но не от холода — внутри что-то перевернулось, мягко, но неотвратимо. Даррен не смотрел на неё с жалостью, не касался, как собственник. Он был рядом, и это значило больше, чем слова.
— Поздно идти в деревню, — сказал он, набрасывая рубашку. — Переночуешь у меня.
Яра не возражала.
Даррен повёл её к своей хижине, через колючие кусты, по тропе, что вилась меж деревьев, знакомой ему, как собственная кожа. Яра шагала следом, босые ноги скользили по мху, клеймо молчало, притихшее, словно родник усыпил его. Магия в ней затихла спящая, ждущая. На краю леса Яра обернулась к роднику — его воды шептали, отражая звёзды, будто запомнили их шаги, их тепло.
В хижине пахло смолой и дымом. Даррен отдал ей своё ложе — грубую лежанку, покрытую шкурами, — а сам устроился на полу, подложив плащ. Яра легла, свернулась клубком, тело ныло от усталости, но это была чистая, живая усталость. Родник исцелил не только раны — он смыл часть её страха. Сон накрыл её, как волна, мягкий, глубокий.
Но он пришёл. Малрек.
Лес в её сне был мёртв, высохший, как кости. Деревья стояли голые, выжженные изнутри, ветви ломались под собственным весом. Эхо собачьего лая разносилось вдали, серое небо давило, как могила. На земле — тела. Друиды, их лица обуглены, рты открыты в безмолвном крике, руки застыли, цепляясь за пустоту. Между ними — обелиски, треснувшие, пустые, их руны осыпались пеплом. Магия исчезла, земля чёрная, пропитанная гнилью, стонала под ногами.
— Небольшие жертвы, — голос Малрека, липкий, как смола, коснулся уха.
Яра не видела его, но чувствовала — тень, дыхание, холод.
— Всё имеет цену, — продолжал он. — Ты заплатишь, если не принесёшь обелиск.
Она обернулась и увидела себя — другую. Бледную, в сером, глаза пустые, как мёртвые озёра. Она стояла у живого обелиска, окружённого мёртвыми людьми. Рука её лежала на камне, из ладони в обелиск текла сила, а из обелиска — к Малреку. Он стоял позади, сморщенный, иссохший, но с каждой каплей магии молодел, кожа разглаживалась, глаза горели алым.
Яра вскрикнула, рванулась из сна, пот стекал по вискам, дыхание рвалось, как у загнанного зверя. Клеймо вспыхнуло, жгло спину, боль хлынула, как яд. Она села, хватая воздух, грудь сжимало. Даррен спал, его грудь поднималась ровно, лицо было спокойным. Он не проснулся, и это было к лучшему — она не хотела, чтобы он видел её такой: слабой, сломленной.
Яра поднялась, босые ноги коснулись холодного пола. Вышла, ночь обняла её сыростью. Обелиск ждал в лунной тени. Яра пошла к нему.
Когда пришла, его руны мерцали тускло, как угасающий костёр. Клеймо откликнулось, не болью, а присутствием. Малрек чуял её. Он был близко — или уже в ней.
Теперь она знала — чернокнижник не мог взять силу обелиска напрямую. Его плоть истощалась, магия угасала, он умирал, как паразит без крови. Обелиски питали его, один за другим. Он, как пиявка, высасывал их магию. Лайла, должно быть, отдала один из них — обманутая, не понимая цены. А теперь Яра.
Обелиск открывался только кругу, только тому, кто связан клятвой. Ей. Она — его ключ, его врата.
Проклятье.
Колени подкосились, Яра рухнула у корней, лоб прижался к холодному камню. Дыхание рвалось, тошнота подступила, слёзы жгли глаза. Земля под ней пила её магию, но не судила, не жалела — ждала.
— Что мне делать… — шепот сорвался, хрупкий, как лист.