Кернан слабел. Старик приходил в Священную рощу и сидел под деревом всё чаще, подолгу болтая с духами предков и вглядываясь в небо. Его кожа стала тонкой, как сухие листья. Но взгляд остался твёрдым и осмысленным. Пятый из круга знал, что его время уходит. Он не говорил этого вслух — не нужно было. Все понимали.
Даррен знал, нужно будет снова искать пятого.
Он пришёл к роднику и сел на камень. Он часто приходил сюда. Не для ритуала или медитации. Просто здесь легче дышалось, уходила боль и тоска.
Вода перед ним отражала небо, будто в воде был ещё один мир. Птицы щебетали в ветвях, кузнечики стрекотали в траве, но всё это было где-то за пределами его мыслей. Прощальный поцелуй Яры всё ещё жил в его памяти — первый настоящий, сладкий от долгого ожидания и солёный от слёз. Потому что Яра решила уйти с Айей, как и должна была. Она всегда хотела быть рядом, а домом для дочери были стены монастыря, сёстры и шорох молитв.
Яра поступила правильно. И всё же… Каждый вечер, когда небо начинало багроветь, он всё равно ждал, кляня себя за слабость. Ждал, потому что Яра осталась в его сердце, и это сердце тосковало и наделось.
Он сбросил одежду и прыгнул в родник. Вода сомкнулась над головой, охладила лоб, грудь, спину, кости. Он нырнул глубже, будто хотел смыть с себя всё: шрамы хранителя, звериный гнев, тоску. Но тоска осталась.
Он вынырнул — вдохнул глубоко, будто нырял не в воду, а в забвение. Блик солнца полоснул по глазам, и в сиянии он увидел её.
Яра стояла на берегу, будто выросла из самой земли, как молодой побег после долгой зимы. Тени листвы танцевали на её лице, волосы трепал ветер, и в этой неподвижности, в этой тишине было что-то невозможное — настоящее.
Даррен не спрашивал. Не звал. Просто выбрался на берег и пошёл к ней, вода стекала по телу, оставляя узоры, похожие на руны. Он подступил ближе, обнял за талию и прижал к себе так, словно боялся больше никогда её не увидеть. Их губы встретились — спокойно, не жадно, не стремительно, а робко, словно в первый раз. Его сердце стучало от волнения в горле, в кончиках пальцев — во всём. Всё в нём, откликалось на неё.
— Ты здесь, — выдохнул Даррен.
Он гладил её лицо, пальцы скользили по знакомым чертам — линии бровей, родинке у виска, едва заметной ямка на щеке. Яра дрожала в его объятиях — он чувствовал это, всем телом, каждой клеткой. Это был не страх. Радость, страсть, желание.
Он ощутил, как её рука скользнула по его спине — туда, где был шрам. Касание было осторожным, как лепесток.
— Я скучала, — прошептала она.
Даррен сжал её крепче, слова рвались, но он сказал тихо:
— Я тоже.
Яра улыбнулась, в её глазах он уловил и покой, тоску, и что-то ещё — тень вины?
— Я не нужна ей.
Даррен знал, о ком она. Знал, как это больно.
— Но ты нужна мне, — ответил он. — И кругу.
— Айя останется в монастыре. Монахини обещали привозить её каждое новолуние. Она хочет стать частью круга, когда подрасёт, будет учиться.
— Она слишком мала. Она понимает, что это значит?
— Понимает, — кивнула Яра. — Сёстры растят её сильной.
Даррен чуть улыбнулся, кивнул, но тревога легла на сердце.
— Что ж… кругу ещё понадобится пятый. Но не сейчас.
Яра коснулась его груди теплой ладонью, и он снова поцеловал её. На этот раз — глубже, без слов, без условностей. Пальцы скользнули по её шее, по спине до поясницы, где раньше было клеймо. Теперь там не осталось и следа. Яра не отстранилась, её дыхание смешалось с его, их вздохи — всё было частью этого мира. Лес слушал — травы колыхались, деревья скрипели, птицы смолкли от вечернего ветра, будто им тоже хотелось слушать.
И тогда он опустил её на мягкий мох, бережно, как лепесток на воду, и Яра улыбнулась, глаза сияли, словно звёзды в роднике. Его пальцы сплелись с её, сердце билось в ритме её вздохов. Она была светом, что вёл его сквозь тьму, и он хотел быть её якорем, её теплом. Яра шепнула, голос дрожал:
— С тобой… я жива.
Её слова текли в него, как живительная влага в почву, и Даррен чувствовал её отклик — её тепло, её жизнь, что расцветала под его касанием. Он шепнул мягко в ответ, коснувшись губами виска:
— Ты — моё сердце.
Он целовал её ключицу, шею, скулу — каждый поцелуй был клятвой, что она никогда не будет одна. Яра выгнулась навстречу, пальцы сжали его плечи, как корни, ищущие опору, её дыхание стало ветром перед дождём. Их движения были мелодией — тихой, размеренной, как набег волн на ночной берег, под песню далёких светил. Лес дышал с ними — мох служим им постелью. Даррен обнимал Яру так, чтобы она понимала без слов: она — его дом, а он — её крепость.