— Кажется, я… ваша судьба, — выдавила я, пытаясь не пялиться на его крылья, которые теперь переливались, как расплавленное серебро.
Ирлинг нахмурился. Внезапно он рассмеялся — низко, с придыханием, словно ураган, решивший пошутить.
— Пророчества любят драматизм, — он сделал шаг вперёд, и ветер обвил мою талию, приподнимая над землёй. — Но они забыли предупредить, что ты будешь…
— Что? — я едва дышала.
— … Ростом с гнома и в пижаме с непонятными животными.
Прежде чем я успела возмутиться, его крылья взметнулись. Молнии снова брызнули из ниоткуда, окутав нас сиянием. Последнее, что я увидела, — как площадь с толпой, заворожённо смотрящей вверх, стремительно уменьшается.
«Если это сон, то пусть меня не будят…»
Глава 4
Император и единороги
Крылья ирлинга разрезали облака, а я вцепилась в его плащ так, будто от этого зависела жизнь всей Вселенной. Что, впрочем, было недалеко от истины.
— Ты можешь не душить меня, — усмехнулся он, слегка наклоняя голову. — Падать я не собираюсь.
— Легко тебе говорить, — процедила я, глядя вниз на пропасть, где клубились розовые туманы. — У тебя тут крылья, а у меня… Только пижама с мишками!
Он рассмеялся, и вибрация груди заставила меня покраснеть. Внизу мелькнула зелень — не просто трава, а калейдоскоп из изумрудных, бирюзовых и золотых оттенков.
— Держись, — предупредил мужчина, и мы спикировали вниз, прямо сквозь облако.
Парк встретил нас мелодией колокольчиков. Нет, серьёзно — воздух звенел, будто тысячи невидимых флейт играли в такт нашему приземлению. Кейлон мягко опустился на землю, а я, сползая с его рук, едва не угодила лицом в клумбу.
— Эй, осторожнее! — он подхватил меня за талию. — Эти цветы кусаются.
— Что⁈ — я отпрыгнула, глядя на невинные фиолетовые бутоны.
— Шучу, — ухмыльнулся он. — Но некоторые растения здесь… капризны.
Парк был похож на помесь ботанического сада и цирка шаманов. Деревья с прозрачными листьями, сквозь которые струился розовый свет солнц. Кусты, чьи ветви извивались, словно пытаясь поймать пролетающих мимо светлячков. А между ними — фонтаны. Не водяные, а… воздушные. Струи ветра, сплетённые в вихри, поднимали вверх лепестки, создавая живые скульптуры. Один вихрь внезапно принял форму кошки, другой — что-то похожее на варана среднего размера, третий… ну, что-то очень… непонятное.
— Эм, твой парк немного…
— Живой? — закончил за меня он. — Да. Воздух здесь не подчиняется полностью даже мне.
Как бы в подтверждение его слов, небольшой вихрь подкрался сзади и дернул меня за прядь волос.
— Ай! — я обернулась, но шаловливый ветерок уже унёсся к кустам.
— Не обращай внимания. Это элементали воздуха или, как многие их называют, духи ветра. Они очень игривы и любят новеньких, — сказал он. — Особенно тех, кто пахнет… ванилью и страхом.
— Это не страх, — фыркнула я. — Это здоровая паранойя. Ты же император, да?
Он замер, затем медленно повернулся. Его крылья сложились за спиной, превратившись в серебристый плащ.
— Как ты догадалась?
— О, да тут даже слепой заметит, — я махнула рукой в сторону парка. — Воздушные фонтаны, грифоны, которые тебя слушаются, и этот… — я указала на его плащ, сотканный из перьев, похожих на лезвия. — Весь твой вид кричит «я тут главный».
Он засмеялся. Звук был тёплым, как первый луч солнца после грозы.
— Тогда представлюсь официально: Кейлон Ветрокрылый, император Этернии, повелитель воздушных островов и… — он сделал паузу, подмигнув, — профессиональный укротитель грифонов.
— Аврора Поднебесная, — я сделала реверанс, нарочито нелепый в пижаме. — Бывший библиотекарь, любитель эльфийского эля и жертва межгалактического похищения.
— Какого похищения? — он приподнял бровь.
— Ну, вы же тут с двумя солнцами. Значит, технически…
Он покачал головой, жестом останавливая меня, типа «потом расскажешь», и приглашая идти за ним по тропинке. Воздушные фонтаны расступились, образуя арку из кружащихся листьев.
— Аврора Поднебесная, — повторил за мной, — Откуда такое красивое имя?
— Поднебесная… — ногтём провела по узору на руке, будто пытаясь стереть память. — Фамилия из приюта. Воспитатели любили красивые легенды. «Аврору» дали в честь северного сияния — говорили, будто в ночь моего рождения небо пустилось в зелёный танец. Аврора Бореалис. Но «Бореалис» не влезло в документы.
— Что такое приют?
— Это детский дом… дом сирот или тех от кого отказались родители, — грустно ответила.
Кейлон замер. Его крылья, только что игравшие солнечными лучами, резко опали, словно птица, нащупавшая холод ветра. Внезапно он наклонился так близко, что я увидела в его глазах отблеск далёких звёзд — и что-то глубже, болезненное.
— Эти… родители. Они… — голос его сорвался, будто слова застряли в горле, обжигая невысказанным.
— Меня оставили в коробке у дверей. Даже имени не дали, — я фальшиво усмехнулась, сжимая руки в замок. — Зато теперь фамилия как суперспособность — все сразу видят, что я «не от мира сего».
Тишина повисла тяжёлой тканью. Ветер, игравший с лепестками крупных цветков на деревьях, замер, будто затаив дыхание.
— Прости, — прошептал Кейлон, и это прозвучало так, словно он извинялся за весь мир. Его пальцы дрогнули — едва уловимое движение, будто он хотел коснуться моей руки, но сдержался. — Здесь… у нас… — он резко вдохнул, и крылья за его спиной сомкнулись в тугой щит. — Детский смех стал призраком. Мы забыли, как пахнут волосы младенца. Как держать на ладони жизнь, которая весит меньше пера.
В его словах была горечь столетий. Я вдруг поняла — он не просто император. Он — правитель, чьи подданные медленно исчезают, как песок сквозь пальцы.
— А ты… — его голос стал тише, почти беззвучным. — Ты выросла без их тепла. Без сказок на ночь. Без… — он запнулся, с трудом подбирая слова, словно сам боялся этой боли.
— Без «мама принесёт тебе луну», — закончила я за него. — Зато научилась сама луну доставать.
Кейлон взглянул на меня так, будто я была той самой Авророй — неземной, рождённой из сполохов. Но в его взгляде не было жалости. Было что-то похожее на ярость — не ко мне, а к судьбе, укравшей у нас обоих то, что должно быть священным.
— Здесь, — он резко вскинул руку, и ветер поднял с земли вихрь из лепестков, — дети не рождаются уже около трёхсот лет. Мы прячем колыбели. Превращаем детские комнаты в склепы. И я… — его крылья вздрогнули, — я бы отдал корону, чтобы услышать хотя бы один плач новорождённого.
В его словах звенела такая щемящая тоска, что я невольно потянулась к нему. Остановилась в сантиметре от его руки.
— А я… — голос мой предательски дрогнул, — я мечтала, что однажды они вернутся. Скажут: «Прости, мы испугались» или что-то в этом роде. Даже ложь стала бы подарком.