Много позже, уже обжившись, пловец обнаружил такое, чему поверить душа его противилась до последнего. Самые верные, самые давние любимцы, кому нипочём были ни пряник, ни кнут, кто привык стойко выдерживать опалу и смиренно ожидать помилования и новой капли дурмана, у кого безумная любовь и преданность Сердцу Медузы перешла всяческие границы и полностью вытеснила душу, – те перестали уже быть не только людьми, но и тенями. Они превратились в те самые прозрачные щупальца, окружавшие Сердце, и намертво приросли к нему. И научились сами выделять яд. Внешне они ещё сохраняли свой облик, но внутри – сделались продолжениями Сердца, его маленькими подобиями. И Сердце делилось с ними той невидимой пустотой, которая составляла его суть.
Увидел пловец и то, что, в сущности, купол вовсе не был тюрьмой. Ничто не мешало теням в любой момент покинуть его. Сердце никого не держало. Напротив – тех, в ком в должной мере не пробуждалось преклонение, оно принималось травить ядом такой силы, что некоторые из них в конце концов спасались бегством. Только вот было это без толку – потому что души их были уже выжжены ядом дотла и пусты, и на место их приходила чёрная тоска по Сердцу, дарившему им восторг и лёгкость бездумного подчинения, по чудесным танцам внутри купола, без которых жизнь казалась лишённой смысла. А главное – по нектару, дурманному зелью, которое только и могло заполнить зияющую пустоту в душе. И они возвращались, зная, что нигде больше в мире им подобного не отыскать.
Так случилось и с нашим пловцом. Отведав каплю дурмана, он лишился собственной воли и оказался намертво привязан к Сердцу Медузы.
***
Он остался. Вопреки тому, что громко говорило его собственное сердце. Как и прочих вокруг, яд оглушил его болью, а нектар – одурманил непреодолимым влечением. Он не был из любимчиков, скорее наоборот – Сердце держало его на задворках, травило с каким-то особым удовольствием, а нектаром потчевало лишь изредка и меньше прочих. В его положении многие покидали купол; их силуэты, с тоскою высматривающие потерянный рай, можно было иногда разглядеть на берегу лунной ночью. Бежать бы и ему, – но что-то с ним пошло не так. Бог весть почему, ни яд, ни дурман не действовали на него в полной мере. Какой-то остаток сознания, истерзанный противоречиями, вопреки всему оставался в нем ещё жив. Видящий весь ужас и неправоту творящегося под куполом, но не имеющий сил разорвать эти путы раз и навсегда, – этот островок разума начал понемногу наливаться гневом. Голос пловца, выжженный ядом, был жалок и слаб; но всё чаще, побуждаемый чем-то, упорно не желавшим умирать внутри души, он нарушал молчание и делился с другими тенями своим негодованием. И некоторые из них, уже смирившиеся и полностью подчинённые, встрепенувшись, начинали вспоминать собственные обиды. Казалось, что-то живое пробуждается в их выжженных душах. Быть может – давно угасшая воля и человеческое достоинство? Даже те, кто давно врос в Сердце Медузы корнями, превратившись в его послушные орудия, казалось, заколебались и выпали из ритма. Что-то нарушилось в раз и навсегда установленном рисунке танца, которым повелевало Сердце.
И Сердце почуяло угрозу. На самом деле нити его власти ничуть не ослабли. Но малейший собственный ритм внутри его всепоглощающего биения был для него нестерпим. Бунтовщика следовало покарать сию же минуту. Пловец сам не заметил, как оказался с Сердцем лицом к лицу. И то, что казалось сияющим порталом, или радужным водоворотом, или таинственной сферой – разверзлось бездонной пастью, где ряды и ряды акульих оскаленных зубов, свиваясь в спираль, уходили в чёрную глубь… Какие-то щупальца, бывшие некогда любимцами, подвернулись некстати и, размолотые в студень, бесследно исчезли в этой пасти, – но Сердцу было всё равно. Пловец был перед ним беззащитен, как головастик перед тигровой акулой. И он так и не понял сам, каким образом рука его рванулась и выдернула из-за пояса давно забытый нож.