Этот крошечный, уже успевший заржаветь кусочек металла вонзился в Сердце Медузы с неожиданной силой и вспорол его поперёк от края до края. Вспыхнул адским пламенем и потёк, расплавившись, обжигая до костей руку пловца, – но в Сердце разверзлась огромная рана, а из неё хлынул чёрный поток такого жгучего яда, в сравнении с которым прежний разноцветный казался просто безобидной водичкой. Поток этот сшиб пловца, и ему показалось, что он растворяется в адской боли, как сахар в кипятке, что сами кости его плавятся бесследно, а разум меркнет.
Вокруг кипел хаос. Купол Медузы содрогался сверху донизу, тени метались в ужасе, потеряв последнюю способность соображать. Те из них, что приросли к Сердцу и обратились в щупальца, просто обезумели в ярости оттого, что их божеству был нанесён ущерб. Они вцепились в пловца и принялись разрывать его на части; и лишь потому, что лавина чёрного яда обрушилась заодно с пловцом и на них, жестокая боль не позволила им довести дело до конца. Каким-то чудом пловец вырвался от них и на последнем издыхании увидел, как рана, нанесённая Сердцу его ножом, расползается по куполу в оба конца, деля его на две неравные части; как судорога сводит прозрачные стенки, и купол разрывается, выплескивая болезненно-цветное, светящееся содержимое в воду лагуны. Вскипела волна, закружившая пловца в водовороте; его изломанное, обожжённое до костей тело вышвырнуло на береговые скалы и долго ещё кидало от камня к камню, пока не превратило в бесчувственный комок, подобный – да-да, – подобный искалеченной медузе на берегу после шторма.
***
Добрые люди подобрали его и выхаживали долгие месяцы, слабо надеясь, впрочем, что он выживет. Он и на человека-то не был похож. Кожа с него слезла от яда, кости были переломаны, он лишился и речи и, кажется, рассудка – всё, на что был способен, это глухо вскрикивать, вопить и рыдать нечленораздельно, когда кошмары накрывали его подобно штормовому валу. Его преследовали видения оскаленной бесконечными рядами зубов пасти, взвивающихся в ярости щупалец, стремящихся вырвать руки, разодрать его в клочки… Но ещё страшнее была выжженная ядом пустота внутри, невыносимая жажда дурманного зелья, которую только Сердце Медузы могло утолить, и не было ничего на свете мучительней этой жажды. Ненависть к Сердцу превращала то, что осталось от души, в кипящий котёл; и в то же время помани оно капелькой дурмана – пловец, наверно, дополз бы до моря, цепляясь переломанными руками, и сгинул бы под водой в погоне за искоркой недостижимого счастья.
Много-много времени прошло, прежде чем ужас начал утихать. Знахарки, навещавшие пловца, перестали скорбно качать головами; с него сняли повязки, а потом и лубки; настал день, когда с трудом он смог разлепить воспалённые веки и осторожно, в щёлочку, взглянуть на солнечный свет. Понемногу возвращались сознание и речь. И однажды он нашел в себе силы выйти на берег моря. Там, в помутневших водах лагуны, ничего не светилось. Два бесформенных обрывка купола вяло покачивались на волнах; под слипшейся оболочкой угадывались потерявшие смысл остатки цветов и еле-еле шевелящиеся тени. Что-то встрепенулось в сердце пловца впервые за долгие дни. Неужели это дело моих рук? – спросил он себя. – Неужели именно мне удалось избавить мир от этого ужаса?
Он не поверил себе – и был прав. Потому что когда настало полнолуние – увидел он, как две части купола, озарённые луной, стали сближаться друг с другом, сомкнулись и слились воедино. И снова Медуза заискрилась обманчивым многоцветьем огней, замелькали внутри танцующие тени… Оцепенев, смотрел пловец с берега, как в лагуну вплывают другие такие же медузы, пришедшие из иных широт, и все вместе начинают причудливый танец на лунной дорожке. И хотя нынешнему сиянию Медузы было далеко до прежнего, в компании других сестёр это не было заметно. Они делились с ней светом, и танец её и игра цветов обрели почти что прежнее гибельное очарование.
***
Значит, всё было зря, обречённо подумал пловец. Он посмотрел на свои руки, на которых тонкая болезненная кожица едва затянула не до конца зажившие ожоги. Потёр глаза, что от света пляшущих медуз уже немилосердно болели и слезились. Всё было напрасно. Она цела и невредима, и будет, как прежде, заманивать людей, травить дурманом и ядом. Растить себе из них новые щупальца. Не может этого быть. Не должно. Боги земли и моря не должны спокойно смотреть на это. Эта дрянь не должна существовать. От одного её вида выцветает и гибнет жизнь вокруг. Что будет дальше, если позволить ей жить?! Он не хотел об этом даже думать.