Он лихорадочно бродил по берегу, увязая в песке, сжимая кулаки до крови. Сердце стучало, как бешеное, хотелось кричать и биться головой о скалы. Я поплыву к ней снова, думал он. Возьму другой нож, побольше и покрепче. Нет, возьму гарпун… может, даже гарпунную пушку… Медуза не сможет устоять. Нет, я не справлюсь один. Надо поднять всех жителей острова, рассказать им правду. Рассказать всем, на всём архипелаге. Пусть плывут сюда целым флотом, опутают её сетями, закидают глубинными бомбами! Я обязан её уничтожить! Я пытался! Я сделал всё, что мог… и я не смог ничего. И никто не сможет. Потому что не захочет. Потому что всю лагуну она уже заморочила своим дурманом, ослепила своим сиянием, и никто не поверит мне. Никто не увидит того, что знаю и пережил я. И всё останется как прежде.
Он чувствовал слабый, но отчетливый аромат нектара, разлившийся над водой, и понимал – никому и ничего не удастся объяснить. Если уж у него самого, после всего-то, что с ним было, помимо воли трепетали ноздри и всё внутри заходилось от мучительной жажды, – что говорить о других? Людям свойственно, как бабочкам, лететь на призывно мерцающий огонёк и соблазняться чарующим ароматом. А когда твои крылья вдруг сожмут прозрачные щупальца – никто уже не поможет, и даже ты сам не поможешь себе, будь у тебя за поясом хоть дюжина ножей.
И тогда, зарыдав от бессилия и отчаяния, он ударил кулаком по скале, сдирая незажившую кожу, и повернулся к морю.
– Как ты это терпишь? – закричал он. – Испокон веков люди видели от моря только добро – так как же из твоих чистых глубин могла возникнуть эта мерзость?! Почему ты спокойно, когда твои воды оскверняет её яд? А может, уже и нет в тебе ничего, кроме яда? И будешь ты отныне плодить только монстров, и ни один человек ничего хорошего от тебя не дождется – ни пищи, ни целебных вод, ни попутного ветра? Неужто умерли морские боги, и все мы станем теперь игрушками для адовых твоих созданий? Сколько их у тебя наготове, и чего нам теперь ждать?!
***
Море вздохнуло. Глухой, усталый голос, струящийся, как песок, идущий словно ниоткуда и в тоже время со всех сторон, заполнил пространство, и волосы на голове пловца шевельнул всколыхнувшийся ветер.
– Что ты беснуешься? – спросило море. – Сидишь тут в жалкой своей лагуне, не видишь не то что моря целиком, но даже линии горизонта – и думаешь, что знаешь всё на свете? Займись своими делами и прекрати вопли о том, что выше твоего понимания.
– Не знаю, что выше, что ниже, – огрызнулся пловец. – Знаю только, что должна быть справедливость. А где она? В твоих водах живёт чудовище, а тебе и горя мало? Я ждал карающего огня, который выжег бы мерзость; ждал, что твои волны ворвутся в лагуну и разорвут её в клочья. Но ничего этого нет. Нечего ждать от своих слабых сил, но и от тебя, оказывается, тоже. Я всегда верил тебе; погружаясь на дно, я знал, что в каждой ракушке ждёт меня жемчужина; что если одолеет голод – можно наловить рыбы; можно кататься на волне, любоваться кораллами, гладить по спине весёлых дельфинов… Но как теперь я могу жить и дышать, зная, что Медуза по-прежнему цела и невредима за моей спиной?! Ты было моим домом – а теперь мне кажется, что в тебе тоже один только яд, и я боюсь приблизиться, потому что твое порождение оказалось сильнее тебя. Я не в силах жить, потому что боюсь… боюсь, что всё море теперь – одна большая Медуза.
Сказал - и сам испугался своих слов. Море молчало долго. На берег набежала большая волна и коснулась его ног. Яда в ней не было. Была целительная прохлада и ласка бесконечной мудрости, в которой растворяются без остатка крошечные человеческие горести.
– Маленькое существо, – голос моря был тих и прозрачен. – Ты ничего не знаешь о моей жизни. Ракушки, дельфины… ты никогда не видел даже настоящего шторма. Не встречался ни с синим китом, ни с морским змеем. Ты не погружался на глубины, превосходящие высоту великих гор, не видел созданий тьмы, от одного взгляда на которых лишился бы рассудка. Твоя Медуза – такая мелочь… как бы обидно это ни звучало. Разве не видел ты своими глазами, что Сердце Медузы – пустое внутри? Собственный яд выжег его дотла, и собственный дурман не в силах эту пустоту заполнить. Хотело бы оно удержать для себя хоть каплю нектара, да нечем – всё просачивается наружу. И мается оно от собственной пустоты ещё больше, чем его рабы. Играя со своими пленниками пряником и кнутом, мёдом и ядом, оно создаёт вокруг себя иллюзию жизни, которой давно лишено. И этой призрачной жизнью, кажется ему, наполняет себя. Будь у него что-то своё – зачем бы ему эти игры и наслаждение властью? А так – ему вечно мало, и потому в свою вечно жаждущую пустоту оно из вас, людей, тянет силы для жизни. Оно – всего лишь бездонный колодец, поглощающий сам себя. Так перестань наконец наполнять его собой. Умерь свой гнев и жажду мести. Медуза питается ими; лиши её хлеба насущного. Забудь о ней совсем! Ведь ты уже сделал, что мог. И не так уж слабы твои силы, как ты сам считаешь. Дождись, когда луна пойдет на ущерб, и увидишь – удар, который ты нанёс, не прошёл бесследно. Медуза уже никогда не срастётся воедино. Две половинки разойдутся, как только уплывут её подруги и некому станет с ней делиться светом. Силы её будут утекать через разрыв, трещины пойдут по куполу дальше и дальше… Разделённое в себе не может устоять. Оно будет дробиться на всё более мелкие кусочки. Настанет день, и от Медузы останутся одни клочки, воспоминания… И призрак станет призраком снова.