Улицы Лимы были широкими, а дома — одинаковыми: квадратными и серыми, иногда коричневыми.
Проходившие мимо перуанцы говорили громко и много жестикулировали. Грегор закатил глаза. Эми понимающе поджала подбородок. Для него все, что происходило вокруг, было белым шумом. Диалог на испанском языке был похож на бесконечные скороговорки со звуком «эс». Звуки доносились отовсюду с вопросительной или восклицательной интонацией.
Все они будто выясняли отношения. Они всё время говорили, ни на секунду не останавливаясь. Словно не дышали. Их было так много, и они были такими экспрессивными и громкими, что Грегору хотелось заткнуть уши. Песочные часики терпения закончились. Последняя песчинка упала, и самообладание покинуло Грегора, и он выкрикнул:
— Хватит!
Эми взяла его за руку и обратилась к нему:
— Футьболь!
Она отвлекла его от беспорядочного шума города. И Грегор был благодарен, но решил уточнить:
— Что-что?
— Они говорят о футболе. Вся Латинская Америка сходит с ума. Да. Когда играет «Альянса»[1] или «Университарио»[2], на улицу лучше не выходить. Толпа снесет тебя и не заметит, будто ты пушинка. Те густа эль футьболь? — спросила Эми и захохотала.
Они вышли к небольшой площади. Толпа окружила индейца. Он играл на флейте и раскачивался в такт музыке. На нем были традиционные одежды, легкая рубашка и широкие штаны песочного цвета. Длинные черные волосы были убраны за спину. На запястьях звенели браслеты, сделанные из голубого бисера. К нему присоединился другой индеец. Он запел на кечуа, растягивая звуки «Хэйё-найё, Хэйё-найе-э…»
Толпа заулюлюкала.
На первый взгляд музыканты были похожи между собой как две капли воды, но у второго были убраны волосы и из пучка торчало несколько ярких перышек. Певец поднял руки к небу и в так мелодии продолжал: «Пиувивайкапи сункунта сувайман…»
Эми заметила: кто в толпе понимает слова, те подпевают и указывают то на небо, то на себя или другого человека. Другие просто покачивались из стороны в сторону и хлопали в ладоши.
— Ты понимаешь, о чем он поет? — спросил Грегор, наклонившись к Эми.
— Чуть-чуть. Он поет о том, как хочет стать птицей, забрать любимую женщину и улететь вместе с ней далеко-далеко[3].
— Но не может?
— Очевидно, — Эми пожала плечами. — Я не уверена.
— Мелодия… она не звучит, как грустная.
— Значит, все будет хорошо. И его мечты исполнятся.
Музыка стихла. Исполнители поклонились, а зрители захлопали. Кто-то даже утирал слезы со щек.
— Paylla! — вдруг выкрикнула Эми. Один из музыкантов встретился с ней взглядом. Положил руку на сердце и поклонился. — Пойдем, поедим чего-нибудь, — обратилась она уже к Грегору.
— А что ты ему сказала?
Но Эми не успела ответить — к ним приближался Нику с другой стороны улицы, крича и махая рукой.
Через четверть часа трое сидели на безлюдной террасе в забегаловке у набережной. Они слышали прибой Тихого океана, как волны ударяются о камни, вода вспенивается и оседает. Вдалеке виднелись белые яхты и катерки с перуанскими флагами. У берега покачивалась на волнах лодочка с одиноким мужчиной. Ссутулившись, с панамкой на голове, в руках он держал удочку. В небе беззвучно парили буревестники.
— Будет шторм, — словно невзначай, сказала Эми.
Грегор ковырялся в своей тарелке. Он внимательно рассматривал содержимое блюда: рис, зеленый лук, немного курицы и перец. Очень много перца. Он отставил тарелку в сторону и возмутился:
— Плов? Паэлья? Что это за чудо для драконов?
Нику хохотнул и проговорил:
— Да, жаль, что с нами нет Хорхе. Что? После каймана, еда уже не кажется тебе безопасной? Или вкусной?
— Вы что, ели каймана? — оживилась Эми.
— Да, — пробурчал Нику. — Наш проводник постарался.
— Это настоящий деликатес.
— Как скажешь, — у Нику энтузиазма не прибавилось. — Знаешь, в некоторых случаях лучше не говорить содержимое блюда.
Эми отмахнулась.
— Ты купил билеты? — обратился к другу Грегор.