На языке ке́чуа[1] «айин» означало «хорошо». Эми потерла переносицу, вспоминая, что еще это слово произносится в знак приветствия. Голоса вдруг стихли. Эми опустила голову. В темноте она принялась разглядывать свою ладонь, тонкие пальчики и грязь под ногтями. Потом сглотнула ком в горле, отгоняя слезы, что вот-вот готовы были хлынуть из глаз…
Эми была не одна. Их было двое. Эми и Дани. Прошлой ночью они оказались в плену у индейцев Амазонии. Хотя это как посмотреть…
«Вдруг, это такое гостеприимство? — промелькнуло в мыслях Эми. — Ну, нет у них лишних коек и подушки».
Эми помнила, сильный удар по голове. Дальше темнота. Когда она открыла глаза, вокруг были одинаковые лица: загорелые, веки раскрашены черным, на шеях бусы разной длины, на бедрах странные шорты.
Полуголые женщины осторожно обходили Эми стороной, коротко бросали на нее подозрительные взгляды, а любопытные и худые дети были совсем раздеты. Они улыбались и сидели напротив, указывая на нее пальцем, и внимательно разглядывали незваных гостей.
Горел костер. Рядом без сознания на земле лежал Дани.
— Ты — чужак! — по-испански, тыкая в девушку тростью, произнес один. Высокий. Седой. Морщины на лице. В шерстяном халате (а может, это было пончо?) Он раскурил длинную трубку. Тогда Дани впервые что-то прошипел. Пришел в себя.
— Ты говорить? — обратился к Эми старик.
— Нет. Но. Мэнан, — Эми перебрала все что вспомнила: английский, испанский и даже ке́чуа. Затылок болел, в висках пульсировало, а голова казалась ей тяжелой.
Старик плотнее укутался в шерстяную накидку, недовольно что-то промычал, потом отвернулся от девушки, посчитав ее неинтересной, и начал тыкать тростью в Дани, чтобы тот быстрее пришел в себя.
С каждой минутой вокруг Эми и Дани все больше толпилось индейцев.
Дани открыл глаза. Он хмурился, морщился, шипел и совершенно не спешил подниматься и вступать в диалог с индейцами.
— Ты говорить? — обратился старик с трубкой в пончо к Дани. — Вайки.
Дани (он же Карлос Даниель) — коренной житель Перу. Его бабушка живет в Пойени — не то деревушке, не то мини-городе в десять улиц; поселение — зажато между джунглями, горами и полноводной горной рекой Тамбо. Она выращивает свиней и альпак. И в свои сто четыре года в национальной шляпке (монтере) с красными цветами, длинной черной юбке с угловатым орнаментом и пончо выглядит прекраснее городских жителей. Дани — точная копия бабушки. Такой же высокий, чуть сутулый, смуглый, с выбеленными ровными зубами. Вот поэтому он «вайки» — брат.
— Ари, — хрипя, ответил Дани на кечуа, — «Да».
Это было последнее, что поняла Эми. Далее последовал долгий и экспрессивный диалог. Дани тыкал пальцем то в старика, то в окружающих индейцев. Говорил медленно, протягивал слоги. Долго думал перед тем, как ответить. В ответ те шикали и уходили (видимо, по своим делам). Старик отвечал коротко и грозно; иногда хрипя, он поднимал трость и тыкал ею в грудь Дани.
Друг не сдавался и продолжал спорить. В одно мгновение Дани что-то сказал, отчего индейцы в унисон охнули и уставились выпученными глазами на старика с трубкой. Крылья носа у того раздулись, плечи поднялись, а в глазах засверкала злость.
Достаточно было одного легкого кивка старика чтобы индейцы подхватили Эми и Дани под руки и поволокли куда-то. Дани сразу оттащили в сторону. Старик обратился на ломаном английском к двум, что вели девушку:
— Будет шуметь — убейте.
Старик хотел, чтобы она его услышала и поняла. Так Эми угодила в глубокую яму под замок. На дне была каша из грязи, песка и человеческих испражнений. Только в одном углу (где и сидела Эми) была чуть более плотная, утоптанная почва.
Эми вынырнула из воспоминаний, когда услышала чей-то голос сверху.
— Ойе! — совсем тихо. — Эй!
Девушка подняла голову. Было все еще темно. Привыкнув, она увидела еле различимый силуэт и очертания головы.
— Ты говоришь по-английски? — шептал незнакомец, с сильным акцентом.
Эми колебалась. Что под словом «шуметь» подразумевал старик? Кто там наверху? И что будет с ней, если она заговорит?