Нехотя отстранившись от Миры, я заглядываю в ее глаза цвета самой темной ночи. В них отражается мой силуэт, а еще тепло и доверие, намека на которые не было и час назад. Что-то надломилось. И в ней, и во мне.
— Идем? — хрипло спрашиваю я, все еще стараясь выровнять дыхание после поцелуя.
Лицо Миры на секунду меняется, она вспоминает, с какой целью мы приехали сюда. Но потом с уже большей уверенностью отвечает:
— Идем. — Теперь она берет меня за руку, а я лишь сжимаю сильнее ее холодную ладонь, давая понять, что поддержу.
Мы направляемся к старой пятиэтажке, стены которой покрыты многолетней пылью и копотью. Когда-то белый фасад дома теперь серый и унылый, напоминая собой старую фотографию, которая со временем потеряла свою яркость. На некоторых окнах до сих пор старые деревянные рамы, покрытые облупившейся краской. На подоконниках стоят горшки с цветами, но их вид печальный и чахлый, будто они тоже томятся в плену этого неблагополучного района.
В подъезде дома царит полумрак, а стены испещрены надписями и граффити, оставленными местными подростками. Запах сырости пронизывает воздух, и кажется, что он въелся в каждый уголок этого старого здания. Лестничные площадки обшарпаны и неприглядны, с множеством сломанных перил и разбитыми стеклами.
Мне сложно представить здесь Миру, которая, будучи ребенком, поднималась по этим лестницам и, вообще, жила в таком месте. Я бросаю взгляд в ее сторону. Поначалу Мира двигается уверенно, но с каждым новым шагом, приближающим нас к ее старой квартире, она замедляется, словно энергии в ее теле становится все меньше. Я слышу, как ее дыхание становится тяжелее.
— За дверью мое чертово прошлое, — тихо произносит она, когда мы стоим напротив железной двери.
— И там твоя мама, которая тебя любит, — говорю я, вновь сжимаю ее ладонь и отпускаю, кивая в сторону звонка.
Мира робко нажимает на кнопку. Вижу, как желваки на ее лице напрягаются. Не сразу, но нам открывает дверь женщина лет пятидесяти, но выглядит она намного старше. Седые волосы убраны в высокий пучок, а синий свитер явно больше на несколько размеров.
— Мирослава.. — опешила мама. Неужели Мира действительно ни разу не приходила к ней и не разговаривала после травмы? Я думал, она утрирует. Но, видимо, нет. На мамином лице было столь яркое удивление, что я начинаю понимать весь масштаб обиды Мирославы.
— Привет, — глухо говорит Мира. Она растеряна, как, впрочем, и я.
— Здравствуйте, — здороваюсь я.
Но она будто меня не слышит. Ее взор устремлен на дочь. Было видно, что мама колеблется — она хочет обнять Миру, но не знает, как отреагирует Мира. Наконец, она замечает меня, и ее смятение исчезает, а на его место встают любопытство и неловкость.
— Так, а чего мы замерли на пороге то? Не стойте столбом, заходите, — прерывая неловкое молчание, приглашает нас в квартиру мама.
Мы проходим внутрь. Я не обращаю внимание на обстановку, потому что сконцентрирован на том напряжение, что вибрирует между Мирой и ее мамой.
— Мы ненадолго, я тебе лекарства принесла. — Мира достает из сумки пакет с коробочками таблеток и протягивает маме.
— Спасибо, лис.. — мама осекается, но потом продолжает: — Может, все-таки задержитесь и чай попьете?
— А во сколько к тебе должен врач прийти? — спрашивает Мира, пока нервно теребит кончик шарфа, свисающий с шеи.
— Через полчаса, да и это не важно, — небрежно махнула рукой она. — Я не выпущу вас отсюда так скоро! — На этих словах она закрывает дверь и хитро улыбается. Ее лицо становится немного румяным, и она скрывается за соседней дверью.
Мира выдыхает и начинает снимать обувь. Я тоже раздеваюсь. Хочу сказать ей что-то, что могло бы немного расслабить ее, но не нахожу слов, поэтому почти невесомо дотрагиваюсь до ладони и ловлю ее взгляд, в котором вижу немое “спасибо”. Мы молча проходим на кухню, где уже шумит чайник, а мама расставляет чашки на стол и достает конфеты.
— Из сладкого только батончики, которые..
— Которые я раньше любила, — улыбается Мира, глядя на стол.
— Да, — тихо смеется мама, — уплетала так, что и глазом не успеешь моргнуть, а остались только фантики!