– Ты тяжело переживал уход из хоккея?
– Очень… – произношу я с трудом.
Я замолкаю. Мне страшно продолжать, потому что внутри меня живёт монстр, которого я усыпил и сделал вид, что его не существует.
– Курт… – тихо зовёт она меня по имени. В её голосе столько сочувствия и доверия, что я решаюсь продолжить:
– Я много пил… и кое-что употреблял.
Повисает тишина. Я дозированно выдаю ей информацию – так легче уловить её реакцию и вовремя остановиться.
– Это был непростой период… Я понимаю тебя… – осторожно говорит она.
Я качаю головой. Нет, она не понимает. Никто никогда до конца не поймёт ту ненависть к себе, которая поселилась во мне после того падения. Моё молчание заставляет её задуматься, на лице Зефирки возникает болезненное озарение. Она начинает осознавать глубину моего падения и задаёт вопрос, который звучит словно приговор:
– Ты лечился от зависимости?
– Да… Несколько лет.
– А клиника… – она не договаривает до конца мысль, но я киваю. Моя девочка читает меня лучше кого-либо.
– Я хочу создать место, где спортсмены, чья карьера оказалась на грани краха, могли бы найти новый ориентир в жизни. Помню до сих пор эти мрачные больничные стены и то отчаянное желание сбежать оттуда куда угодно – в алкоголь или наркотики, лишь бы забыть о том, кем я был и кем мог стать.
Зефирка молчит и пристально смотрит в мои глаза, её тонкие пальцы крепко держат мою грубую ладонь. Я пытаюсь запомнить это тепло и напитаться её теплом до того момента, когда она неизбежно выдернет свою руку и убежит прочь – испуганная тем чудовищем, которое я скрывал внутри себя столько лет.
– Мистер Максвелл, – тихо и серьёзно начинает Зефирка, – человек, сумевший преодолеть зависимость, овладеть одной из самых сложных профессий в мире и ежедневно продолжающий помогать другим, просто не может иметь уродливую сторону. Если ты всё это придумал, чтобы окончательно растопить моё сердце, поздравляю – теперь внутри моей груди пульсирует горячая лужица.
У Сены есть удивительная способность: она всегда заставляет меня улыбаться, даже в моменты таких болезненно откровенных разговоров. Её слова мягко касаются моей души, словно тончайшие нити шелка, вплетающиеся в ткань моего внутреннего мира. В комнате царит полумрак, приглушённый свет ночника отражается в её глазах, наполняя их трепетом и какой-то щемящей печалью одновременно.
– Ты невероятная! – вырывается у меня.
– А ты отныне мой кумир, – лукаво улыбается она, слегка приподнимая бровь. – Дашь автограф? На груди?
– У меня есть идея получше! – я хитро хмыкаю и тяну Сену за лодыжку, так что она с тихим вскриком оказывается на спине. Её дыхание учащается, а взгляд становится томным и затуманенным ожиданием.
Я бережно раздвигаю её колени и припадаю к ним изголодавшимся поцелуем, смакуя бархатистость её кожи, чувствуя, как под моими губами пробегает дрожь предвкушения. Медленно и настойчиво я спускаюсь ниже, туда, где концентрируется вся сладость её сокровенных желаний.
– Mamochki!
– Обожаю, когда ты говоришь по-русски…
– A ya, kazhetsya… lyublyu tebya…– шепчет Сена на своём языке, и эти слова словно электрический разряд пронзают меня насквозь, задевая оголенный нерв глубоко внутри. Это безумно чувственно и сексуально… настолько сильно, что я теряю контроль над собой.
– Что ты сказала? – спрашиваю я с надеждой и тревогой одновременно.
Она стонет тихо и протяжно, судорожно хватается за простыни и выгибается мне навстречу, стараясь приблизить момент освобождения своего экстаза. В её открытость дерзость жизненная энергия опьяняет сильнее любого вина.
– Сена! Пожалуйста…
– Я сказала… что мне с тобой очень хорошо… – едва слышно признаётся она.
И мне с тобой невероятно хорошо, Зефирка. Настолько, что я постоянно нахожусь в диком ужасе. Мне страшно от того, как быстро ты стала важной частью моей жизни и с каким трепетом и беззащитностью я открываю тебе своё сердце.
Глава 31. Приятное обстоятельство
Курт.
Это была самая сладкая тайна, которую я когда-либо пробовал на вкус. Опасный секрет, способный разрушить наши жизни, стал эпицентром самых ярких эмоций. Рядом с Сеной я будто заново научился дышать – глубоко, свободно, полной грудью, как после долгого погружения в ледяную воду.
Последние несколько лет моя жизнь была строго регламентирована, расписана по минутам и лишена спонтанности. Я работал до изнеможения, нагружал себя обязанностями, чтобы не сорваться обратно в омут пагубных привычек. Моя терапия заключалась в тотальном контроле и абсолютной продуктивности. Никаких серьезных отношений, затяжных вечеринок и прочих соблазнов. Только карьера, секс по необходимости, безалкогольное пиво и общение с проверенными людьми. Подобно бездушному механизму, я двигался к своей цели, не позволяя себе отвлекаться на то, что могло внести краски в моё монохромное существование.