— Но он вовсе не блестяще выглядит, этот большой мальчик! Восьмидневная щетина, не причесан, мешки под глазами! И зубы не чищены, спорим? И что это за загнанный вид, а? Действительно, тебя нельзя оставить одного ни на секунду! Это и моя вина. Я должна была раньше побеспокоиться. Твой молчащий телефон…
— Ты была, наверное, очень занята, Лизон.
Это вырвалась у меня само собой. Это совсем не то, что мне хотелось сказать. Она продолжает рассматривать меня. Она даже не моргнула.
— Ты, кажется, на что-то намекаешь?
Теперь моя очередь чувствовать, как подступают слезы. Я могу только пробормотать:
— О Лизон…
Она настаивает:
— Скажи мне.
Если заговорю — расплачусь. Я молчу. Она трясет меня за плечи, тихонько говорит:
— Это из-за Жан-Люка, да?
Я могу только вздохнуть и кивнуть головой.
Она не спрашивает, как мне это стало известно. Поняв ситуацию, она принимает ее с открытым забралом.
— Он так несчастен. Я больше не могла переносить этого.
Так как я молчу, едва удерживая слезы, она снова трясет меня, умоляюще твердя:
— Ты понимаешь меня? Эмманюэль, ты понимаешь меня, правда?
Я говорю жалким тоном:
— Ты спишь с ним.
— Он ребенок, Эмманюэль, совсем маленький ребенок.
— И ты даешь ему сосочку.
Она хмурится.
— В этом, должно быть, есть грязный намек, но мне не хочется понимать его. Да, я даю ему сосочку. Это так мало, но это доставляет ему столько удовольствия.
— Догадываюсь, что тебе это тоже не противно.
— Я любила его, Эмманюэль. Вернее, считала, что люблю. Он не стал мне противен из-за того, что я его больше не люблю.
Она обезоруживает. Столько спокойной искренности. Я упрямо говорю:
— А я, если не люблю, то не могу.
Едва выпалив эти слова, я сразу спохватываюсь. Лизон тут же затыкает мне рот:
— Мне кажется, что Стефани ты не показался таким уж неприступным!
Я наверняка покраснел, так как она быстренько добавляет:
— Но я-то не ревную. Не так, как ты, во всяком случае.
— В то время как ты оказываешь ему помощь на дому, всего-навсего.
— Я не переношу, когда кто-то несчастен, всего-навсего.
— Особенно, если это тот, кого ты любишь!
— Совершенно верно, особенно если это те, кого я люблю. Я больше не люблю Жан-Люка по-настоящему, но мы не стали совсем чужими. То, что я делаю для него, ты мог бы сделать для Изабель, между прочим. Тебе бы не пришлось заставлять себя, я уверена.
Здесь я даю сбить себя с толку. Мы говорим обо всем, кроме главного. Я ревнив, это правда, как ни крути. Я плохо переношу мысль о том, что женщина, какой бы она ни была и где бы ни находилась, позволяет обладать собой другому мужчине, это вызывает у меня отвращение как что-то непристойное, кощунственное. А когда речь идет о женщине, которую я люблю смертельно… Жан-Люк с Лизон. Запах Жан-Люка, смешанный с запахом Лизон. Член Жан-Люка, проникающий в Лизон. Жан-Люк, извергающий свое семя в сокровенную глубину Лизон. Лизон в оргазме, бормочущая те же слова, свои слова, наши слова… Взрыв убийственной ярости сводит мне кишки. Мне плохо. Я хочу умереть. Я хочу убивать.
Тем лучше. Я сейчас использую эту святую ярость. Она послужит мне для того, чтобы все разрушить. Она станет танком, который все снесет и принесет освобождение Лизон. Vivalamuerte!
В первый раз проницательность Лизон ей изменила. Для нее все свелось к безобидному и довольно обычному случаю мужской ревности. Она не поняла, что речь шла совсем о другом.
Когда я сказал ей:
— Лизон, нам нужно серьезно поговорить…
Она прервала меня:
— Какой у тебя торжественный вид! Ты и вправду придаешь этому такое значение? Послушай, все совсем просто. Жан-Люк… мне наплевать на Жан-Люка. Я не знала, что причиняю тебе такую боль. Теперь знаю. Если совсем честно, то в глубине души я чувствовала, что это огорчит тебя, поэтому ничего тебе не сказала. Но я не думала, что все так серьезно. Ты не хочешь, чтобы я виделась с ним? Я его больше не увижу. Обещаю. Я люблю тебя. Поцелуй меня. Займись со мной любовью, любовь моя.
Я так и сделал. Что не облегчило предстоящую задачу. А потом, какое мне понадобилось мужество, чтобы осмелиться сказать — ее голова на моей правой руке, как на подушке, моя левая ладонь, округленная раковиной, прикрывает ее влажное лоно, — чтобы сказать:
— Лизон, я причиняю тебе зло.
Она промычала из глубины счастливой дремоты:
— Умм?
Тогда я выложил один за другим аргументы, приведенные Элоди, которые казались мне правильными: ее юность, мой возраст, ее беспечность, мой чудовищный эгоизм, ее будущее, моя мания на грани патологии, естественный импульс, который рано или поздно приведет ее к мальчикам ее возраста, чему доказательством случай с Жан-Люком, свое отвращение к женитьбе и вообще к тому, что может ограничить мою свободу, я перечислил все эти очевидные истины, не назвав лишь разрушительную ярость, бешенство избалованного ребенка, стремящегося разломать все свои игрушки в апофеозе смехотворного отчаяния.