В полиции ещё с прошлого века имелись агентши,и без них трудно пришлось бы – не всякое дело можно мужчине поручить, не ко всякому фигуранту подослать,и, казалось бы, служба Титовой не должна была вызывать подобного отторжения, родственная же. Но Константин чувствовал досаду. Словно городовым институтку поставить, глупость несусветная! А попробуй ей возрази…
Хмарин делил кабинет с Котиковым Петром Степановичем,и обоих такое соседство устраивало. Оба достаточно аккуратно вели дела, оба были неразговорчивыми людьми, оба не лезли в душу без нужды – на том и сдружились, хотя вернее было бы назвать эти отношения приятельскими. Кроме того, Котиков был для товарища кем-то вроде наставника: в сыскной полиции он служил с юности и к нынешним сорока трём годам обзавёлся огромнейшим опытом, знанием профессии, чутьём на людей и массой иных важных для хорошего сыщика качеств.
Очень многому он научил Хмарина и очень выручил в первое время после смерти жены. Константина тогда от всего с души воротило, небо с овчинку казалось. А ничего, Пётр завалил младшего товарища делами, всюду таскал, шевелиться заставлял. Бог знает, чем и где бы Хмарин иначе кончил без его поддержки. Его и полицмейстера Шуховского. С коллегами ему очень повезло.
Сейчас Котиков тоже нашёлся на своём месте, он и сообщил о том, что бумаги из морга по делу Ладожского доставили и заодно нищего по отпечатку опознали – не раз он попадался на мелких кражах и сидел в тюрьме. Так что морг ждало освобождение от слишком ароматного квартиранта, а бедолагу – погребение за казённый счёт.
Сделав несколько распоряжений, в том числе относительно ареста и обыска в давно установленных слежкой «лёжках» у подозреваемых по делу о грабеже на Витебской, а также отправив челoвека с портретом официально опознавать Ладожского у баронессы, Хмарин наконец засел за рассмотрение добычи.
Первым делом пoсмотрел заключение о смерти, но ничего нового там не нашёл, разве что следы побоев, нанесённых незадолго до смерти. Да и то – побоев! Несколько раз с правой руки двинули кулаком в грудь и живот. Имело это отношение к делу или его кто другой приголубил – непонятно, но Константин запомнил.
Установить предполагаемое орудие убийства не удалось, описание и правда выходило странное, какой рукой нанесли «косовосходящую» рану – тоже непонятно, время уточнить не получилось, разве что эксперт «по косвенным признакам» склонялся к концу заранее обозначенного диапазона времени. Хмарин склонялся к тому же.
Составлена бумага была по всем правилам, грамотно, а что куколка чуда не совершила… Да он бы ни от кого более обширного материала не ждал, не первый год в полиции. Хуже мороженых трупoв – только гнилые.
Изучать чужие письма по долгу службы приходилось неоднократно, но чаще – куда менее личные. Читать же столь трепетные послания, да еще женские, было весьма неловко и неприятно, однако – необходимо,и сыщик подошёл к ним со всей внимательностью, вооружившись блокнотом и карандашом.
Некая Т. С. писала к Евгению (очевидно, Ладожскому) c большим чувством и искренностью. Не оставляло сомнений, что неизвестная барышня влюблена, влюблена отчаянно и крепко, а вот предмет её чувств явно не отвечал взаимностью – во всяком случае поначалу.
Писем было всего четыре, порой в них упоминались прежние встречи, но как назло – ни единого имени или места, за которое можно ухватиться. Удалось определить только, что весь этот роман развивался летом где-то на лоне природы – мелькали дачные мелочи, бегучие воды, деревья, зелёные яблоки и прочая столь же милая, но безликая чепуха. Так себе зацепка, учитывая, что на лето за город выбиралась половина Петpограда, а вторая – навещала первую на выходных.
Третье письмо также не содержало конкретики, но намекало на то, что роман сдвинулся с мёртвой точки. Т. С. восхищалась тем, как был нежен при последней встрече Εвгений, как трепетало её сердце и тому подобное. Однако таинственная барышня оставалась столь же неопределённой и неконкретной,так что за поэтической ерундой могло прятаться что угодно – от скромного поцелуя в щёку до успешного совращения несчастной.
А вот четвёртое резко отличалось по тону от трёх предыдущих, хотя рука явно была та же. Кажется, между двумя этими посланиями разыгралась нешуточная драма, о которой снова не говорилось прямо, но впечатление складывалось мрачное. После того, что совершил Ладожский, Т. С. не находила возможным больше видеть его и писать. Она уверяла, что сохранит в сердце «отраву чувств», но поняла, как неуместны они были, как обманулась она в предмете своего восхищения. «Не призывала повиниться», поскольку сознавала, что oн совсем не тот человек, но приглашала в свидетели и судьи высшие силы.