«Своего» полицмейстера сыскари любили и уважали, называли Сан Санычем, иной раз – «наш» или «сам» со значительной, особенной интонацией, а то в порыве чувств и вовсе – батькой. За человеческое отношение, взять хотя бы вот эти пряники, за большой опыт и принципиальность, за справедливую строгость, наконец.
Скупой доклад Шуховской выслушал без лишних вопросов, похвалил отданные паре тамошних городовых распоряжения, касавшиеся поисков знакомых и родных несостоявшегося душегуба и его жертвы, чтобы подкрепить для следствия известные сведения.
Обсудили шайку дерзких грабителей, вот уже третий месяц орудующих в городе, во всех околотках от Обводного и до Мойки. К этим душегубам так или иначе приходил любой разговор. Резали ночами подгулявших хорошо одетых горожан, обирали до нитки и оставляли тела. Уже восемь трупов – и ни зацепочки. Ни единый агент слуха не принёс, ни у одного скупщика и ювелира ни вещички не мелькнуло. То ли свой кто-то скупал, кого ещё перехватить не успели, то ли прибирали до лучших времён. До сих пор толком даже не поняли, двое их или трое: несколько свидетелей видали тёмные фигуры, но показания расходились, да и преступники ли это были?
Пустой уже по большей части разговор – поди придумай или сообрази что-нибудь полезное с утра пораньше, да без новых зацепок, – прервал дребезг телефонного аппарата. Константин жестом спросил разрешения уйти, но Сан Саныч также жестом велел задержаться. Бросил несколько уточняющих вопросов, по содержанию которых у Хмарина возникло дурное предчувствие, черканул что-то карандашом на чистом листке бумаги.
– Костя, ты с ночи, конечно, но в твоей части убийство, – подтвердил мрачные догадки Сан Саныч. - Если совсем тяжко, я Милонова отправлю, но…
– Да уж не рассыплюсь, – махнул рукoй Хмарин. – Где?
– Набережная Крюкова канала, у девятого дома на льду.
– Вот же… – ругнулcя себе под нос Константин. – Не могли на другую сторону перейти?
Шуховской на это только улыбнулся, продолжил же по делу:
– Говорят, поножовщина, а больше ничего внятного. Ты уж разберись. Всё одно он давно мёрзлый, эксперт сразу ничего не скажет, но глянуть надо. Осмотришься – и домой поезжай, отдыхай. Мне оттуда позвонишь.
Одна радость была в таком месте обнаружения тела: ехать недалеко. В другой день Хмарин вообще бы пешком прошёлся, но сейчас лучше мотор взять, на нём и домой добираться сподручнее. Если, конечно, поножовщина окажется новым случаем разбоя и никакой подсказки не подвернётся, а то не видать ему сна до вечера.
Место здесь было тихое, даром что не окраина. Мостовая поверху паршивая, ухабистая, давно требующая ремонта, а лучшую петроградскую зимнюю дорогу, лёд канала, в этом году использовать не получалось. На одном конце поставили плавучий ресторан и не увезли, а пока тянулась тяжба с хозяином – уже лёд встал. На другой же стороне, на беду, катер неуклюже затонул, аккурат когда ледок начал схватываться, тоже поднять не успели. Его вздыбленная корма торчала сейчас изо льда, радуя окрестных мальчишек.
На набережной возвышался средней руки доходный дом, лавoк и рестораций поблизости не виделось. Всё это умиротворение ни в коей мере не шло на пользу делу: едва ли найдутся свидетели, зато зевак набежало из ближних домов немало, вытоптали всё подчистую.
Любoпытствующие выглядывали из окон ближайших домов, прохожие замедляли шаг и с любопытством косились, и только разношёрстный городской транспорт прокатывался мимо без остановок. Перегораживать улицу и гонять людей было уже поздно, так что Хмарин даже ругаться на служилых не стал. Оглядел зевак – обыкновенный набор петроградских лиц.
Старичок с трубкой, одетый в хорошую шинель, наверняка из жильцов дома, рядом с ним ещё несколько мужчин и низкая широкая баба в цветастом платке, которая бoйко лузгала семечки и сквозь них порой принималась причитать «что деется, православные!». Она же и прикрикивала на вездесущих сорванцов. Те зыркали зло, но, кажется, боялись, хотя то и дело перевешивались через перила в сторонке. Особняком, спрятав нос в толстый серый платок, стояла ещё одна невысокая женщина в перешитой шинели.
Притрушенный снежком и посеребрённый изморозью труп случайно обнаружил дворник, когда подметал мостовую, решил сначала – пьяный. Приволок лестницу, спустился посмотреть – вдруг из жильцов его дома кто-то, и только вблизи сообразил, что уж больно легко господин одет для случайного выпивохи, в один только костюмчик, да ещё без обуви. Кликнул городового, тот – околоточного. Каждый считал свoим долгом спуститься и посмотреть, и только последний разглядел две дырки на теле и догадался послать за сыскарём. И теперь все трое мерзляво перетаптывались с ноги на ногу у перил, над которыми торчала лестница.