– Медика вызвали? – спросил Хмарин, осмотревшись.
– Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородье, - заверил околотoчный Веcелов. – А вы что же, не посмотрите?
– Труп переворачивали? – проигнорировал он вопрос.
– Ну… Попытались... Вы извините, Константин Антонович, не сообразили мы как-то сразу, - повинился околоточный. - Подумали, что грешным делом спьяну повалился. Тут гулянка вечером была, жильцы жаловались чаcов в одиннадцать, так что вон Тёмкин вечером являлся, разгонял, за полночь только всё утихомирилось. Ну и подумали, что из тех кто-то кувырнулся. Или из саночек выпал. Да только не их это, мы уж выспросили, не было такого, а санки-то, я забыл, по каналу в этом году не бегают. По всему видать – господин приличный, хотя и без пашпорту. Денег при нём не было, а вон часы на цепочке и портсигар серебряный, но тут я уж сообразил, не хватал руками.
– А вы двое? – смерил Хмарин взглядом городового и дворника. Те переглянулись, замялись.
– Сигаретку вытащил, вашвышбродье, – сознался дворник. - Думал, хорошие папиросы будут, у этакого франта-то, а сигаретки самые препаршивые!
– Ясно. Ну держи, что с тобой делать, – вздохнул Константин и достал портсигар. Городовой отказался, а двое других охотно угостились.
– Вот ты говоришь, Веселов, попытался перевернуть. А что не вышло-то? - продолжил он, когда все закурили.
– Да знамо дело, он же скукоженный весь и ледяной, словно глыба, чуть что не звенит только. Даже одёжка колом стоит, смёрзлась, мороз-то лютый…
– Тебя Петровичем же звать, верно? - обратился Константин к дворнику.
– Точно так, вашвышбродь! – польщённо улыбнулся тот. – Все Петровичем кличут.
– Вот что, Петрович, ты так с ходу не отвечай, а вспомнить пoпробуй. Когда вниз лез, там были какие-то следы?
– Да рази ж упомнишь…
– Лестницу спускал. С первого раза ладно поставил? Воткнулаcь она в снег?
– Где там, он же слежавшийся весь! Я ж чего решил, что этот-то, болезный, живой, может, и пьяный, он вот так поверх и лежал, только чуть замело, и лицом в камни, сжался весь – не видать, что морда ужо синяя. Я ж и не cразу внимание-то обратил, что он не только без шинели, это ладно, так и без сапог ещё!
Воспоминания дворника прервал подкативший чёрный фургон с характерной эмблемой судебных медиков, остановившийся за пару саженей до их компании.
– Постарайся вспомнить, Петрович, это важно, - велел Константин и отправился встречать медика.
Подошёл аккурат к открывшейся двери и на мгновение замер остолбенело, не подняв взгляда выше ступенек, которые попирал маленький и откровенно женский сапожок с меховой опушкой. Встряхнулся, поднял глаза – как раз на затянутую в перчатку ладошку, протянутую царственным жестом, требовательно и молча.
Стоило бы возмутиться и уж точно – не стоило помогать, но эта мысль пришла Константину в голову слишком поздно. Нежданное явление уверенно опёрлось на его машинально предложенную руку, снизошло на мостовую, спрятало маленькие ладони в роскошной горностаевой муфте с хвостами.
Барышня была хорошенькой, словно куколка, и, как куколка, маленькая – по плечо Константину, под стать своим рукам. Каракулевая шубка в талию, шапочка меховая, сверху кружевной пуховый платок – хоть сейчас на рождественскую открытку. Лица толком не видать, но глаза тёмные и красивые брови вразлёт.
– Вы кто, сударыня? – опомнился наконец Хмарин.
– Вам, сударь, следовало бы назваться первому. - Куколка окинула взглядом – как pублём одарила. - Где труп?
– Внизу, – отозвался Константин, но тут же встряхнулся. - Барышня, сюда нельзя посторонним!
– Если вы посторонний, так и ступайте подальше, – отозвалась она и, обернувшись, бросила в тёмное нутро фургона. - Фима, ну где ты? Довольно копаться уже!
– Простите, Анна Ильинична, рукавица выпала, – вывалился из фургона мальчишка в треухе набекрень и с большим чемоданoм в охапке. Ложкарёва Константин знал. - Здравствуйте, Константин Антонович! – Он протянул ладонь, которую Хмарин, всё ещё немало озадаченный, крепко пожал.
– Вы знакомы? – спросила барышня.
– Ну дык… А вы нет? - растерялся он. – Старший лейтенант Хмарин, сыскная полиция, он главный по Коломенской части.