Гюльнихаль коротко улыбнулась.
— Я считаю это судьба...
Но на самом деле девушка напросилась сама с чужой подачи....
Несколько дней назад
Сердце билось так быстро словно имело цель выпрыгнуть из груди и убежать. После случая с Александрой Гюльнихаль шарахалась чуть ли не от каждого шороха, а уж когда ее вновь пожелала видеть Махидевран Султан, то вовсе еле переставляла ноги. Если потребует повторить что-то подобное? Навряд ли девушка выдержит...
Мать наследника как прежде держалась перед рабыней твёрдо, смотрела с железной строгостью, говорила любезно, но в то же время уверенно.
— Гюльнихаль, я рада, что ты поняла меня и не пошла против. Такие люди на самом деле ценны и на вес золота. Грех упускать возможность. Поэтому, отныне ты будешь моими глазами и ушами там, где я не могу ничего услышать и увидеть, а это – Фирузе Хатун. Твоя подруга Александра станет ей прислуживать и ты соответственно тоже. Только тебя не выбирали. Придется пробиться самой. Ты поняла меня?
Гюльнихаль судорожно закивала.
— Д-да...
А дальше оставалось только воспользоваться добродушием и проникновенностью Фирузе... Гюльнихаль слёзно напела песню о том, как ей будет сложно порознь с подругой и конечно ничего не подозревающая госпожа ей поверила.
«Хреновая какая-то судьба. Может сдать ее? Хотя кто без доказательств поверит? Меня даже ни о чём не спрашивали, как очнулась! Действительно поверили, что сама навернулась? Хотя я вновь придаю здесь себе значимость. Никому не сдалось в этом деле копаться. Ну упала и ладно. Надеюсь хоть Султан про меня забыл. Но! Я же теперь служу Фирузе! Не дай бог увидит, и опять глаз положит! По возможности буду стараться реже попадаться на глаза. Занесло то меня...»
***
Положив голову на руки, Хатидже Султан смотрела на пейзаж за окном, изредка вздыхая. С того дня, как госпожа узнала о намерении своей матери, девушка стала реже покидать свои покои и всё чаще проводила время на балконе, ожидая на соседней террасе знакомую фигуру. Хатидже больше погружалась в себя и только иногда Гюльфем удавалось выдернуть сестру Султана в реальность. Конечно, Валиде навещала ее, звала к себе, но своими неутешительными разговорами делала только хуже.
— Госпожа, вы так и не притронулись к еде, — разнёсся голос служанки.
Хатидже лениво взглянула на тарелку перед собой и отвела взгляд.
— Ты же знаешь, Гюнель. У меня нет аппетита. О какой еде может идти речь, когда изранена душа?
Рабыня призадумалась, желая понять: стоит ли сказать госпоже то, что сейчас вертится у нее на языке? Хатидже же уловила задумчивость своей служанки.
— О чём твои мысли?
На мгновение Гюнель вздрогнула и подняла взгляд на сестру Султана. Та смотрела на неё усталым, но заинтересованным взглядом. Сглотнула слюну.
— Госпожа, может стоит поведать о своих чувствах?
Совсем неожиданно Гюнель Хатун оказалась ближе, чем следовало. Сначала девушка становилась невольной свидетельницей разговоров о хранителе покоев между Гюльфем и госпожой, затем видела, как Хатидже подолгу сидела на террасе, выжидающе смотря на соседний балкон, а уж позже изредка становилась участницей бесед.
— Ты что?! Валиде будет в гневе! Я подвергну опасности нас двоих!
Поняв, что госпожа восприняла слова совсем иначе, девушка поспешила успокоить разволновавшуюся Хатидже.
— Госпожа, я не имела в виду рассказать Валиде, я говорила о том, кого вы держите в сердце и мыслях...
Хатидже облокотилась на спинку обратно и ответила:
— Стоит ли? Что это изменит? Валиде рано или поздно заведет разговор с братом, и я буду отдана другому...