— Огонёк?
Мустафа пожал плечами.
— Я тебя так зову ещё с нашей первой встречи. Правда про себя. Тебе не нравится? Ты против?
Рыжеволосая поспешила успокоить разволновавшегося ребенка:
— Нет-нет. Мне очень нравится! Неожиданно просто...
«Я к детям всегда нейтрально относилась, но Мустафа мне начинает нравиться. Не кажется таким уж избалованным как в сериале.»
— Так чего бы ты хотела?
Хюррем заглянула в тёмные, блестающие глаза шехзаде и даже сама не поняла как просто заговорила о важном, терзающем изо дня в день.
— Наверно, не переживать то, что пережила. Не винить себя. Даже может стать вовсе бесчувственной.
Тёмные бровки поднялись вверх. Мустафа громко возразил:
— Как же ты тогда будешь радоваться, если станешь бесчувственной? А смеяться?
На несколько секунд повисла тишина. Хюррем не могла подобрать слов для ответа, загнанная словно в тупик. Мустафа смотрел на нее внимательно, казалось изучал, а затем неожиданно поднялся и коснулся края платка на лице. Полина не смела показывать свои увечия вернувшимся детям.
— Или ты из-за ран так расстроилась? Ты ведь итак очень-очень красивая, они тебя не портят.
Посреди горла встал жёсткий ком и от чего-то подступили слёзы. Маленькие ладошки коснулись огненных волос, скользнули.
— Улыбайся всегда, огонёк, и уйдет вся печаль.
«Я... Слов нет... Говорят, дети видят глубже, чем взрослые. Мустафа ведь не концентрировал внимание на моих ранах. Вёл себя так, будто и не было их. Только, когда приехал и решил с братом побыть, спросил строго, кто нас обидел. Может я правда загоняюсь слишком? Как найти компромисс с собой?»
— Я возьму журавлика себе?
Полина быстро заморгала, чтобы первые капли не стекли по щекам. Шехзаде протягивал ей ладони, в которых устроился оригами. Сам широко улыбался.
— Конечно.
Как странно, но в этом бумажном журавлике в руках мальчика, она наивно видела отблеск надежды и даже верила, что всё может быть действительно так, как он сказал.
— Мустафа, тебе пора вернуться к маме. Мехмед уснул. Если хочешь, то придёшь ещё вечером.
Фирузе показалась на пороге. Ее голос тихо прошелестел. Мустафа твёрдо кивнул.
— Хорошо. Обязательно, — затем вернул внимание девушке. — Ещё увидимся, огонёк.
— Безусловно.
Когда шехзаде покинул покои, Фирузе мельком улыбнулась ему вслед. После обратилась к Хюррем:
— Вижу вы сдружились.
Полина опустила взгляд на место, где до этого сидел мальчик и ответила:
— Не то слово.
Зашуршал подол платья. Госпожа сократила расстояние и окинула столик взглядом. Взяла журавлика, которого сделала рыжеволосая.
— Знаешь, Мустафа ведь прав: красивого человека раны не испортят. Плохо, если в сердце изъян. Я вижу твое беспокойство, метания. Даже чувствую. Понимаю. Мне тоже поначалу было дурно на себя смотреть, а потом подумала: что на себе крест теперь ставить? Это же я. Да, не такая, как прежде, но всё пройдёт. В памяти, конечно, останется, не избавишься от этого. Однако я. Уверена, Султан не отвернется от меня, так же как и кто-то однажды примет тебя такой какая ты есть, — после Фирузе лукаво улыбнулась, посмотрев на растерянную Хюррем исподлобья.
«Чего я тут нюни распустила? Фирузе тяжелее пришлось. Смогла бы я пережить пламя? Она удержалась и держится дальше, меня к тому же подбадривает. Минуточку... В смысле кто-то однажды примет меня такой какая я есть?! Замуж потом выдаст? За кого? Или о чём-то догадалась? Вот бедовая я...»