— Оль, маленькая, ну-ка, пойдем присядем.
Быстро довел её до кровати. Она послушно последовала за ним. Не стал садиться рядом, опустился на корточки напротив неё, заграбастав здоровую ладонь в свои руки.
Ему жизненно важно было прикасаться к Оле.
Смотреть на неё.
Чувствовать.
— Я думала, конечно, но как… Не думала, что сразу и…
— Стоп, Оль. Посмотри на меня. Давай-давай. Смотришь? Умница. А теперь выдыхай.
— Петь…
— Выдыхай, я сказал, — он постарался придать голосу максимальную теплоту. Никаких приказных ноток, никакой жесткости. Хотя самого его крутило с дикой силой. Казалось, кто-то всесильный, тот, на кого не распространяется влияние Петра, добрался до его внутренностей и со смаком наматывает их на железный кулак. Тянет, наслаждаясь его не то паникой, не то агонией, и не позволяет надежде занять это место. — Выдохнула.
— Да…
— Вот и умница. А теперь говори: чего паникуем? Чего едва мокроту не разводим?
Оля слегка нахмурилась, потом улыбнулась сквозь всё-таки выступившие слезы на глазах.
— Не знаю… Честно. Как-то растерялась, что ли.
— Почему? Мы же обговаривали твою возможную беременность.
— Да, обговаривали… Громов, блин, прекрати! — она повела плечом и пальцами сломанной руки слегка пихнула его в грудь.
— Что именно прекратить, девочка?
Он продолжил сжимать её ладонь.
И гладить… Снова и снова.
— Так реагировать.
— А как я реагирую?
— Не знаю. Но прекрати!
Такая чисто женская реакция. И такая чувственно-нежная.
— Оль, послушай меня. Ты сейчас чего разнервничалась? Ты не хочешь от меня ребенка?
Всё же один глупый вопрос сорвался с губ…
Его он не мог не задать.
Железный кулак в груди усилил давление…
— Хочу, — мягко выдохнула Оля сразу же. Без единой заминки.
И улыбнулась.
Робко и между тем смело. Как умела делать только она.
От её мягкости у Петра рвало крышу. Или дело в другом? Её «хочу» взорвало ему мозг, вынесло наружу нахрен.
Сердце заколошматило с бешеной силой, в ушах зазвенело. Вот тебе и легендарное громовское самообладание.
Петр улыбнулся в ответ, чувствуя, как сводит мышцы лица, несмотря на то, что облегчение сменило тревогу и подкрадывающуюся агонию.
— Тогда будем рожать. Будем же?
Второй глупый вопрос. А ведь не планировал его задавать.
Оля всхлипами набрала в грудь воздух и решительно выдохнула:
— Будем. Громов, но между нами…
— Отношения, блондиночка. Хорошие, крепкие отношения. Ты — моя женщина. Ты в моем доме, в моем сердце. Я покорен Сашкой, воспитаю её, как своего ребенка. Родишь нам сына, потом ещё разок за дочкой сходим.
— Петр Михайлович, не слишком ли ты разогнался? — сквозь слезы уже более радостно улыбнулась Оля, подаваясь к нему вперед.
— Я? В самый раз.
И прижал девушку к себе. Сердце и не думало успокаиваться.
— Ты волнуешься, — шепотом куда-то ему в шею сообщила Оля, не пытаясь вырваться из его рук.
Он бы и не отпустил. Не смог бы.
— А почему я не должен волноваться? — усмехнулся Громов, прикрывая глаза и прислушиваясь к собственным ощущениям. — Ты со мной, скоро я стану отцом. Кольцо тебе поедем купим на днях. Всё круто, девочка.
Оля засуетилась, заерзала в его руках и выскользнула после легкого сопротивления.
Теперь на её лице открыто читалось недоверие.
— Кольцо?
Петр качнулся на пятках.
— Так точно, будущая генеральская жена. Или ты думала, что будешь со мной жить гражданским браком? Даже не надейся. То, что моё — то моё.
Она открыла рот, явно чтобы запротестовать, но передумала. Лишь вздернула кверху бровь.
— Генерал, какой же ты…
— Самый крутой товарищ?
— Самый борзый товарищ!
— Почему борзый? Оль, я даже на коленях перед тобой стою. Предложение по всем правилам.
Оля хрипло засмеялась и соскользнула к нему.
Петр подхватил её на руки и заново усадил на кровать, на этот раз сев рядом. После чего провел рукой по лицу.
— Вот это утро…
— Что? Тяжеловатое? Петр Михайлович, привыкайте. Если Бог даст и у нас с тобой появится через восемь с половиной месяцев ребенок, то не только утра будут интересными.
В голубых глазах больше не наблюдалось и намёка на слезы. Их вытеснили нежность и мягкость. Оля смотрела на Громова и улыбалась.