— Ты говоришь мне, что я, король Малрик, повелитель этих земель, должен ждать милости океана? — его голос был тихим, но в нем чувствовалась ярость, готовая вырваться наружу.
Элиан опустил глаза.
— Я говорю, мой король, что даже величайшие из нас не могут управлять стихией... Но если мы будем готовы, если будем ждать... Остров откроется. И тогда...
— Тогда я получу то, что заслуживаю, — прервал его король, ледяным голосом. — Вечную жизнь. И никто не остановит меня. Никто.
Король Малрик медленно отошел от стола, его тяжелые шаги глухо отдавались в тишине кабинета. Он подошел к высокому арочному окну, за которым простиралось черное ночное небо, усыпанное мерцающими звездами. Его губы беззвучно шевелились, повторяя одни и те же слова, известные только ему. Слова, которые, казалось, стали его проклятием. Он стоял неподвижно, его взгляд был устремлен вдаль, словно пытался разглядеть в темноте что-то, что скрыто от глаз обычных людей.
Пальцы Элиана нервно перебирали край мантии. Юноша с беспокойством поглядывал на короля, но не решался заговорить. В воздухе витало напряжение, словно перед грозой. Он знал, что король на грани, что его одержимость вечной жизнью превратила его в нечто пугающее. Но что он мог сделать? Как остановить того, кто не желал слушать?
Вдруг король резко обернулся. Его глаза, горящие нездоровым блеском, казались еще ярче в полумраке комнаты. Он смотрел на Элиана, и в его взгляде читалась смесь безумия и решимости.
— Отплываем на рассвете! — громко произнес он. — Мы найдем его!
— Но, ваше высочество... — начал молодой человек, но Малрик не дал ему закончить.
— Ты хочешь возразить мне? — король скривил губы с презрением, его голос стал резким, как лезвие. — Глупый мальчишка! Я продолжу поиски, которые начал мой отец! Продолжу, чего бы мне это ни стоило! Я найду остров! Перережу всех русалок и добуду бессмертие!
Он захохотал, но смех его был безумным, пугающим.
Король одним резким движением оказался возле Элиана, а его костлявый палец впился в грудь юноши.
— И ты! — прошипел он, его дыхание было горячим и тяжелым. — Ты мне в этом поможешь!
Элиан опустил взгляд, чувствуя, как страх и отчаяние сжимают его горло. Он знал, что спорить бесполезно. Король уже не тот человек, каким был раньше. Одержимость поглотила его, превратив в тень самого себя.
— Как скажете, мой король, — тихо произнес он.
Глава 2
Эйрон медленно брел по пыльной тропинке, ведущей к дому. Его ноги, уставшие после долгого дня в море, тяжело ступали по земле.
Их дом стоял почти на самой окраине деревни, в стороне от других построек, словно стыдясь своей ветхости. Некогда крепкие бревна потемнели от времени и непогоды, крыша просела, а ставни, когда-то выкрашенные в голубой цвет, теперь облупились и скрипели на ветру. Дому не хватало женской руки — той самой заботы, что могла бы вдохнуть в него жизнь. Но Треи, их матери, не было на этом свете уже много лет.
Рядом с домом ютился небольшой садик — жалкие грядки с чахлыми растениями, которые едва цеплялись за жизнь. В редкие дни, когда Лилу не донимал кашель, она выходила сюда, на солнце, и пыталась ухаживать за землей. Сажала цветы, сеяла овощи, шептала что-то растениям, словно веря, что они услышат ее. Но болезнь всегда возвращалась, и ее посадки гибли без присмотра.
Эйрон остановился у калитки, глядя на этот увядающий уголок. Если бы мама была жива… Они бы жили иначе. В доме пахло бы свежим хлебом, а не лекарственными травами. В саду росли бы розы, а не сорняки. Лила, была бы здорова…
Но Трея умерла вскоре после родов, оставив отца одного с двумя детьми. Эйрон почти не помнил ее — лишь смутный образ теплых рук и тихой колыбельной. Отец справлялся, как мог. Дни и ночи проводил в море, оставляя их у старухи-соседки. Почти не спал, брался за любую работу, лишь бы накормить их. А когда Лила заболела…
Эйрон сжал зубы.
Он помнил тот день, когда отец вернулся с лекарем, и в его глазах погас последний огонек. С тех пор прошло семь лет. Семь лет, за которые тринадцатилетний мальчишка стал мужчиной. Он сам вышел в море, заменив отца. Рыбаки деревни не прогоняли его — кто-то подкармливал, кто-то учил, кто-то просто молча кивал, глядя на его упрямый взгляд.
А отец… Отец теперь дни и ночи проводил у постели Лилы, шепча молитвы. Его некогда крепкие руки дрожали, а в голосе не осталось прежней силы.
Эйрон вздохнул и толкнул дверь.
Дверь скрипнула, пропуская юношу внутрь. Дом встретил его привычной темнотой и тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием остывающего очага. Воздух был густым — пахло сушеными травами, воском и чем-то затхлым, как в закрытой на долгие годы комнате.