Никки медленно, почти благоговейно, протянула руку. Её пальцы не коснулись пергамента. Они коснулись самой рамы, тёплого, почти живого дерева.
И карта... отозвалась.
Светящиеся линии на пергаменте пульсировали в такт её учащённому сердцебиению. Золотой узел «Большой Тыквы» засиял ярче, и Никки почувствовала странный, тёплый толчок где-то в груди. Она инстинктивно отдернула руку, и свечение утихло.
Она стояла, прислонившись к сундуку, и не могла оторвать взгляд.
«Готовила ферму. Для вас».
Слова Харлоу прозвучали в ушах с новой, леденящей ясностью.
«Что все это значит?»
Внезапно над самой крышей с оглушительным грохотом разорвался гром. Никки вздрогнула и пригнулась, инстинктивно прикрывая голову руками. Грохот катился по небу, будто опрокидывая целые горы камней.
И следом, будто небесный шлюз открылся настежь, хлынул дождь. Не просто дождь, а сплошная стена воды, которая с рёвом обрушилась на старую крышу. Ветер завыл в щелях, затрепал ставни, и весь дом словно ожил, застонал и затрепетал под натиском стихии.
Свет фонарика на телефоне нервно подпрыгнул. Никки выбежала из-под крыши чердака и выглянула в слуховое окошко, протирая запотевшее стекло. Там, внизу, где всего полчаса назад лежали залитые солнцем поля, бушевало месиво из тьмы, воды и ветра. Тыквы, эти немые стражи, теперь были слепы — их оранжевые бока не отсвечивали в кромешной тьме. Лишь редкие вспышки молний на мгновение выхватывали из мрака искажённый, неистовый пейзаж.
Она медленно спустилась с чердака, чувствуя, как дом поскрипывает и гудит под напором урагана. В гостиной было темно и пусто. Вспышка молнии осветила комнату на мгновение, и в её синеватом свете тыквенные подушки на диване выглядели уже не чудаковатыми, а зловещими, как отрубленные головы.
Никки подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Дождь хлестал по нему с такой силой, что казалось, вот-вот разобьёт. Она смотрела в чёрную муть, но видела перед собой не её, а ту самую карту. Сияющий узел. Пульсирующие линии.
Гром грянул снова, совсем рядом, и свет в доме на мгновение погас и снова зажегся. Электричество сдавало позиции.
Никки глубоко вздохнула. Пахло пылью, дождем, озоном от молний. Ей нужно было зажечь свечи на случай, если свет отключат окончательно.
Она подошла к камину. Её взгляд упал на ту самую тыкву-светильник с печальной резной мордочкой. Та самая, что когда-то швырнула со страху. Теперь не было ни страха, ни отторжения. Было лишь странное, щемящее узнавание. В первый раз она взяла её случайно. Теперь её тянуло к ней с необъяснимой силой.
Она протянула руку, на секунду замерла, чувствуя, как сердце колотится в висках, и сжала тыкву в ладонях.
На этот раз разряд был не точечным и резким, а глубоким, нарастающим гулом.
Вспышка.
Дом был наполнен светом и теплом. Пахло яблочным пирогом и древесной смолой. У камина, на том самом ковре, сидел мальчик. Ей не нужно было всматриваться — она узнала его по ушам и форме затылка. Это был её отец, лет десяти. В его руках была та самая тыква, только свежая, только что срезанная с лозы. А рядом, на корточках, стояла Элоиза — не строгая старуха с похоронной фотографии, а женщина с живыми, горящими глазами.
— Не просто вырезай, Итан, — её голос был низким и мелодичным. — Чувствуй форму. Ты не режешь, ты открываешь. Освобождаешь душу, что спит внутри.
Она взяла его руки в свои, направляя нож.
— Этот глаз — для того, чтобы видеть незримое. Этот — чтобы различать истину. А рот... рот должен молчать, храня тайну.
Когда лицо было готово, Элоиза достала из складок платья маленькую свечу-таблетку, вставила внутрь и щёлкнула пальцами. Пламя вспыхнуло само собой, и в прорезях глаз загорелся не просто огонь, а тёплый, живой, янтарный свет.
— Теперь вдохни в него, — прошептала бабушка. — Не воздух. Часть своей воли. Часть своей веры. Скажи ему, зачем он жив.
Итан, с серьёзным видом, наклонился к тыкве и выдохнул в отверстие сверху. Свет внутри вспыхнул ярче, и тыква... напряглась. Она не двигалась, но в её округлых боках, в наклоне головы появилось выражение — не просто маска, а осознанное присутствие.