— Он будет охранять врата, — с удовлетворением сказала Элоиза, гладя сына по волосам. — В эту ночь границы мира тонки. Он не даст Тлену пройти.
Мальчик кивнул, не отрывая восхищенного взгляда от тыквы-стража. Потом его взгляд упал на подоконник, где в глиняном горшке чахло небольшое растение с бледными, поникшими листьями.
— Мама, а оно почему умирает?
Элоиза повернула голову, и её взгляд смягчился.
— Оно не умирает, Итан. Оно просто боится. Холода, темноты, собственной хрупкости.
Она подошла к подоконнику и мягко подтолкнула сына вперед.
— Попробуй. Просто поговори с ним. Дай ему почувствовать, что он не один.
Итан с серьезным видом протянул руку, коснулся бледного листка... и ничего не произошло. Растение оставалось таким же вялым и безжизненным. Мальчик поморщился, сосредоточился, сжал кулачки — но листок лишь бессильно качнулся от его прикосновения.
— Не получается! — с досадой выдохнул он, отступая. — У меня не выходит, как у тебя!
Элоиза грустно улыбнулась и положила руку ему на плечо.
— Не у всех дар проявляется одинаково, сынок. Ты создал прекрасного Стража. Ты видишь суть вещей. А земля... земля не слышит тебя. Возможно, твой путь — в ином.
Итан потупился, и Никки почувствовала знакомую горечь неудачи — ту самую, что видела на старой фотографии отца.
— Не грусти, — прошептала Элоиза, обнимая его. — У каждой ветви свое цветение. Твоё придёт позже. Или... прорастет в другом.
Затем она сама повернулась к растению. Медленно, почти нежно, она провела пальцами по стеблю. От прикосновения Элоизы по стеблю пробежала легкая дрожь. Бледные листья начали наливаться зелёным соком, расправляться, становясь упругими и глянцевыми. Но это было только начало.
Почки, которые ещё минуту назад были крошечными и сморщенными, набухли и лопнули, выпустив нежные бархатистые листочки. А затем, на самом кончике стебля, возник бутон. Он рос на глазах, разворачиваясь в прекрасный, совершенный цветок алого цвета, который не мог цвести в это время года. От него исходило мягкое, золотистое сияние.
Итан смотрел на это чудо с восхищением и тоской.
Она обернулась, и на мгновение Никки показалось, что тёплый, живой взгляд бабушки смотрит прямо на неё, сквозь время — с надеждой и приветствием.
Вспышка.
Резкая смена. Отец уже подросток, лет шестнадцати. Ночь. Они с Элоизой стоят на краю тыквенного поля. Внезапно из тени старой яблони вышел Харлоу. Он выглядел точно так же, как сейчас. Ни на день не старше. В его руках — длинный посох из тёмного дерева.
— Твоя мать учит тебя зажигать огни, Итан, — голос Харлоу был ровным и холодным, как осенний ветер. — Я научу тебя тушить их. Всё, что рождается, должно умереть. Всякая защита — иметь свою цену.
Он ткнул посохом в землю у ног Итана. Трава мгновенно почернела и истлела, будто тронутая мгновенной тысячелетней гнилью.
— Наша сила — не только в созидании. Она — в принятии конца. В умении отпускать. Ты должен уметь не только охранять врата, но и закрывать их. Навсегда.
Элоиза стояла молча, её лицо было суровым, но согласным. Итан смотрел на Харлоу с благоговейным ужасом и жадным интересом.
Вспышка.
Яркий солнечный день. Итан, теперь молодой человек, почти её ровесник, стоит на крыльце с потрёпанным рюкзаком через плечо. Его лицо искажено гневом и болью.
— Я не хочу этого, мама! — его голос сорван, в нём слышны слёзы. — Я не хочу быть Хранителем! Я не хочу эту вечную осень, эту пыль, эти тыквы!
— Это не выбор, Итан! — голос Элоизы жёсток, но в нём отчаяние. — Это твоя кровь! Ты — последний Холлоуэй!
— Нет! — кричит он. — Я — живой человек! У меня есть своя жизнь! Я уезжаю. И я никогда не вернусь.
Он поворачивается, чтобы уйти. Элоиза, с лицом, окаменевшим от горя, протягивает руку к тыкве на подоконнике — той самой, с печальным лицом. Она сжимает её в руке, и Никки чувствует, как в овощ вливается вся её боль, всё её отчаяние, вся её разбитая любовь.
Никки с силой отшвырнула тыкву от себя, разрывая контакт. Она тяжело дышала, прислонившись к камину. Слёзы текли по её лицу.