На центральной площади, прямо перед Мерией, стоял памятник — не основателю города и не солдату, а… огромной тыкве на постаменте. Под ней табличка:
«В память о первом урожае, спасшем Патчтаун от забвения. 1899»
— Серьёзно? — прошептала Никки. — Памятник овощу?
Теперь мысль о предстоящих похоронах стала не столько трагичной, сколько сюрреалистичной. Она ехала хоронить не просто незнакомую старушку, а полноправную гражданку этого абсурдного, но отчего-то очень обаятельного микро-государства.
Глава 3. Похороны и незнакомец
Кладбище оказалось на самом краю Патчтауна, куда вела узкая, петляющая дорога, больше похожая на тропу. Она уводила вверх, на поросший деревьями холм, откуда открывался вид на всю долину — пёстрое лоскутное одеяло из рыжих лесов, жёлтых полей и ярких оранжевых пятен тыквенных грядок.
Машина медленно ползла в гору, и Никки ловила себя на мысли, что это место не выглядело мрачным или печальным. Оно дышало спокойной, светлой грустью. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев, отбрасывая длинные тени на старые, замшелые надгробия.
У самой дальней стены, в тени старого дуба, Никки заметила небольшую группу людей, собравшуюся вокруг свежевыкопанной могилы. Это было тихое, непарадное собрание.
Она припарковалась на обочине. Глушитель, остывая, пощёлкивал, и в наступившей тишине этот звук казался неестественно громким. Никки не спешила выходить. Она сидела, сжимая в руках ключи зажигания, и смотрела на дорожку, уходящую вверх, меж старых клёнов. Вздохнув, она наконец открыла дверь. Воздух, ударивший в лицо, был холодным, настоянным на влажной земле и сладковатой горечи увядающих листьев. Еще раз сделав глубокий вдох, она вышла из машины. Её чёрное платье, которое казалось здесь слишком нарядным и бесполезно тонким против осенней сырости, резко контрастировало с окружающими красками.
Само кладбище было крошечным и ухоженным. Ряды памятников спускались по склону террасами, и даже здесь, среди мрамора и гранита, проскальзывал фирменный почерк Патчтауна. На некоторых могилах, рядом с традиционными цветами, лежали маленькие декоративные тыквы, а на одном особенно старом надгробии кто-то вырезал тот самый герб города — скрещённые кирки и тыкву.
Гравий хрустел под каблуками, нарушая покой, и Никки невольно сбавила шаг, словно боялась разбудить кого-то. Она медленно шла по тропинке, и с каждым шагом Патчтаун оставался где-то внизу, залитый солнцем и своим тыквенным безумием.
Собралось человек двадцать. В основном пожилые, в тёплых практичных пальто. Они обернулись на её приближение, и десятки взглядов — любопытных, оценивающих, чуть подозрительных — впились в неё. Шёпот стих. Никки прошла вперёд, к открытой могиле и гробу из тёмного дерева.
— Никки? — К ней подошла худая женщина с лицом, испещрённым морщинами, и тёплыми, печальными глазами. — Я Марта, соседка. Мы с Элоизой дружили. Она очень хотела, чтобы ты приехала.
«Тогда почему она мне никогда не звонила? Не писала?» — пронеслось в голове у Никки. Но она лишь кивнула: «Спасибо».
— Вот, — Марта сунула руку в карман своего практичного пальто и достала огромный, почерневший от времени ключ. Он был тяжелым, с замысловатой бородкой и набалдашником, на котором угадывались знакомые очертания. Тыква. — От дома. Элоиза... доверила его мне на всякий случай. Теперь он твой.
Марта с силой сжала её руку, зажав в ладони холодный металл.
— Там всё готово к твоему приезду. Я прибегала, растопила камин, чтобы не так мрачно было. И холодильник наполнила. С дороги тебе ведь нужно будет отдохнуть.
Эта простая, почти материнская забота, исходящая от незнакомой женщины, тронула Никки куда сильнее, чем все официальные соболезнования. Ключ в её руке казался не просто куском металла, а настоящим, физическим воплощением наследства, которое она так боялась принять.