Никки обернулась, вглядываясь в таящий угрозу полумрак коридора, ведущего вглубь дома. Оттуда, из темноты, доносился тот самый сладковато-пряный запах, что теперь казался не манящим, а удушающим.
Когда её взгляд привык к полумраку, она разглядела интерьер и поняла: всё здесь было не просто старым. Оно было... другим.
Стены в гостиной были окрашены в тёплый терракотовый цвет, а на одной из них кто-то нарисовал прямо по штукатурке фреску — неясные символы, переплетающиеся с лозами и цветами, которые она не узнавала.
Полки были заставлены не книгами, а рядами засушенных трав, банок с семенами, странных кореньев и камней причудливой формы. Каждая банка была аккуратно подписана старомодным почерком: «Лунная пыль», «Корень сновидений», «Серебро для почвы».
На каминной полке, среди обычных свечей, стояли тыквы. Повсюду — тыквы. Большие и маленькие, настоящие и в виде фигурок, из стекла и глины.
В углу стоял старый ткацкий станок, но на нём был не ковёр, а гобелен, затканный узорами из тыкв, звёзд и тех же непонятных символов, что и на стене.
Это был не дом эксцентричной старушки. Это была обитель колдуньи. Или учёного. Или того и другого вместе.
Никки медленно прошла дальше, в столовую. На огромном дубовом столе лежала одинокая, потрёпанная тетрадь с обложкой из вощёного холста. Рядом с ней стояла ваза с мёртвыми, высохшими подсолнухами. На стенах — засушенные травы и странные вырезанные символы. Они смотрели на неё со всех сторон, эти немые символы, будто спрашивая, понимает ли она их значение.
И над всем этим витал тот самый сладкий, пряный запах. Он исходил откуда-то из глубин дома, маня и пугая одновременно.
Она подошла к окну, выходящему на солнечное, залитое светом поле, и вздрогнула. На подоконнике, с внутренней стороны, кто-то вывел пальцем по пыли одно слово:
«ЖДÁЛИ»
Никки отшатнулась. Сердце заколотилось с новой силой.
Её здесь действительно ждали.
Она бросилась обратно к входной двери, с силой толкая и нажимая на неё плечом.
— Откройтесь! — прошептала она, и её голос прозвучал жалко и глухо в огромной, молчаливой прихожей.
И тут её взгляд упал на огромное зеркало в резной деревянной раме, висевшее в прихожей. В его запылённой поверхности отражалась она сама — бледная, с широко раскрытыми от страха глазами. А за её отражением, в глубине тёмного коридора, мелькнула тень. Быстрое, плавное движение. Кто-то еще был в доме.
Сердце бешено стучало в висках. Она сжала в кармане ключ, который уже не мог её спасти. Воздух застыл. Тишина стала звенящей, напряжённой, будто сам дом затаил дыхание в ожидании того, что произойдёт дальше.
Вдруг из гостиной донёсся отчётливый шорох. Затем ещё один. Сухой, быстрый, целенаправленный.
Кто-то здесь.
Никки замерла, вжавшись в дверь, не в силах пошевелиться. Из-за угла медленно выползала тень... длинная, серая...
И тут на центр ковра выбежала мышь. Не просто мышь, а упитанный, важный грызун с блестящей шёрсткой. Она на мгновение застыла, уставившись на Никки бисерными глазками, затем пронзительно запищала — будто делала ей выговор за вторжение — и скрылась за ткацким станком.
Никки медленно выдохнула, и из её груди вырвался звук, нечто среднее между смехом и рыданием облегчения. Мышь. Всего лишь мышь.
Собравшись с духом, она снова посмотрела на дверь. И тут её взгляд упал на массивную железную задвижку, расположенную чуть выше ручки. Та самая, что она в панике приняла за декоративный элемент. Задвижка была закрыта.
«Так вот в чём дело...», — с унизительным осознанием пронеслось у неё в голове. Она не пробовала тянуть дверь на себя, потому что с самого начала инстинктивно толкала её, как городскую.
Она передвинула тяжелую задвижку. Металл скрежетнул, но поддался. Теперь она потянула дверь на себя. Дверь с тем же жалобным скрипом, но уже без всякой магии, легко и послушно распахнулась, впуская внутрь поток свежего, холодного воздуха и солнечного света.