Нет. С нею не будут так обращаться. Ни с ней, ни с её нервами.
Она намочила тряпку, прошла в столовую и твёрдыми, решительными движениями стёрла пыльное «ЖДÁЛИ» с подоконника. Пыль превратилась в грязную размазку, а затем дерево стало чистым и влажным.
«Всё, — мысленно сказала она дому. — Ждать нечего. Я уже здесь».
На мгновение ей стало легче. Это был маленький, но важный акт сопротивления.
Вернувшись в кухню, она нашла на одной из многочисленных полок жестяную банку с надписью «Вечерний покой». Внутри лежала смесь сушёных яблок, шиповника, мяты и каких-то тёмных ягод. Пахло благоухающим садом. Она заварила чай в большом фарфоровом чайнике и, налив себе кружку, устроилась в потёртом кожаном кресле прямо перед камином.
И вот, сидя в кресле, согревая руки о кружку, она позволила своему взгляду блуждать по комнате. Огонь, музыка, чай — ритуал создавал иллюзию безопасности. И в этом уюте её взгляд снова и снова натыкался на него.
На каминной полке, между свечами и засушенными стручками, стояла небольшая тыква. Но не простая. На её боку была вырезана мордочка — не весёлая и дружелюбная, как на Хэллоуин, а задумчивая, даже печальная. Два треугольника-глаза и маленький изогнутый ротик. Сквозь прорези проглядывала тёмная пустота.
Что-то в ней притягивало. Может, выражение, так контрастирующее с общим безумием Патчтауна. Никки потянулась, взяла тыкву в руки.
Она была прохладной и неожиданно тяжёлой. И в тот миг, когда её пальцы плотно обхватили гладкие бока, по её спине пробежал ледяной, точечный разряд. Не электрический, а скорее... вибрационный. Короткий, но невероятно яркий образ вспыхнул в сознании: чья-то рука, не её, снимает эту тыкву с лозы в густом тумане. Чувство глубокой, щемящей печали.
Словно тыква была конденсатом какого-то старого, сильного чувства.
Никки ахнула и отшвырнула тыкву обратно на полку, как раскалённый уголь. Она отскочила в кресло, прижимая к груди дрожащие пальцы, на которых всё ещё звенело эхо того странного ощущения.
Сердце колотилось где-то в горле. Музыка из радио вдруг показалась издевательски весёлой. Огонь в камине — недостаточно тёплым, чтобы прогреть внезапно пробежавший по ней холодок.
Это был не страх перед неизвестностью. Это был конкретный, физический ужас от прикосновения к чему-то настоящему, к чему-то, что хранило в себе частичку прошлого. Частичку чужой души.
Дом притих, будто затаившись, наблюдая за её реакцией. Иллюзия уюта испарилась, оставив после себя лишь звенящую тишину и понимание: здесь ничто не просто так. Здесь всё живое. И всё помнит.
Она не могла больше сидеть в этой комнате. Каждый предмет вдруг стал казаться немым свидетелем.
Выскочив из кресла, она, не раздумывая, рванула на себя тяжелую дверь (теперь она уже запомнила, как она открывается) и выбежала на крыльцо.
Ночной воздух обжёг лёгкие холодом. Снаружи было темно — так темно, как не бывает в городе. Ни одного фонаря, только бесчисленные мириады звёзд в чёрном бархате неба.
И под этим звёздным куполом лежало тыквенное поле.
При дневном свете оно казалось хаотичным и заброшенным. Но сейчас, в синеватом свете луны, оно преобразилось. Тысячи тыкв, усеивающие склон, слабо отсвечивали в темноте, как бледные, неровные луны, упавшие с неба. Они молчали, это огромное немое войско, охраняющее дом. Или наблюдающее за ним. Было что-то древнее и безразличное в их молчаливом присутствии.
Никки стояла на крыльце, вцепившись в холодные перила, и смотрела на это море призрачных сфер. Страх от прикосновения к тыкве не ушёл, но он растворился в чём-то большем — в гулком, всепоглощающем одиночестве. Она была одна посреди этого бескрайнего, спящего поля, под холодными звёздами, в доме, полном чужих воспоминаний.
Она сделала глубокий вдох, и пар от её дыхания уплыл в ночь, растворившись в темноте между тыквами.
Глава 6. Ночной гость
Спать она легла в той самой маленькой комнате на втором этаже, тщательно закрыв дверь и поставив рядом с кроватью тяжёлый подсвечник — на всякий случай. Сон навалился на неё тяжёлый, как свинцовая скатерть, смотав все впечатления прошедшего дня в один бессвязный, тревожный клубок.