Лейла молчала. Но внутри уже что-то разгоралось. Не от страха. От чувства, что она здесь — не случайно.
Пока что — тень.
Но в этой тени рождалась сила, которую она ещё не знала.
Служанка матери Империи
Наутро, когда первые лучи солнца скользнули по балконам, Лейлу разбудили.
— Вставай. Сегодня ты начинаешь служение у самой Шахинур-султан, — сказала Фарида, поправляя её наряд. — Не задавай вопросов. Смотри, слушай, молчи.
У Лейлы перехватило дыхание.
Мать Падишаха?
Женщина, о которой шепчутся даже стены. Она была властью, спрятанной под вуалью. Идти к ней — всё равно что вступать на тонкий лёд.
Коридоры дворца были пусты, воздух — прохладен, но сердце билось с жаром. Наконец, они остановились у тяжелых дверей. Две гвардейки открыли их без слов.
Зал покоев был тихим, почти безмолвным. Тяжёлые шторы приглушали свет, тонкие ароматы ладана витали в воздухе. На высоком ложе, в окружении невидимых теней, сидела она — Шахинур-султан. Величественная. В жемчужном халате, с высоким головным убором, с лицом, в котором не осталось юности, но было что-то пугающе живое.
Она медленно подняла взгляд на Лейлу.
— Это ты? Новая? — голос её звучал мягко, почти лениво, но холод пронзил до костей.
— Да, повелительница, — прошептала Лейла, опуская голову.
— Подними глаза. Я не терплю мышей.
Лейла повиновалась. Их взгляды встретились — и вновь, как в ту ночь с Падишахом, всё на миг исчезло вокруг. Только теперь — не трепет, а холодная проверка. Шахинур всматривалась, словно пыталась увидеть суть. Что-то в лице Лейлы её задержало.
— Из какой ты крови?
— Я... из горной деревни, госпожа.
— Горы закаляют. Посмотрим, что ты умеешь, кроме молчать. Ты будешь ухаживать за моими украшениями, книгами и травами. Будешь при мне на вечерних чтениях и молитвах. И... ты будешь слушать.
— Да, повелительница.
Шахинур кивнула, откинулась на подушки.
— Если ослушаешься — вернёшься не в гарем, а в конюшню. А там, говорят, не умеют жалеть.
Той же ночью Лейла не спала. Она впервые поняла, что теперь живёт не среди наложниц, а у самого сердца власти. Её путь только начинается — путь между иглой и лезвием.
Шербет для Падишаха
Вечером, когда над дворцом опустилась тёплая дымка, Шахинур-султан позвала Лейлу к себе в покои. Она сидела у открытого окна, перелистывая молитвенную книгу, и не поднимала взгляда, когда заговорила:
— Мой сын, Падишах, возвращается из мечети. Он устал. Отнеси ему шербет. Только молчи. Только склони голову. Он тебя не заметит.
На серебряном подносе стояла резная чаша с прохладным напитком — настоем лепестков граната, роз и мяты. А рядом — тонкое полотенце, всё, как положено.
Лейла шла по длинному коридору, сердце стучало, но руки были твёрдыми. Она держала поднос, словно носила не шербет, а свою судьбу.
Перед поворотом, в полутени колонн, вдруг появилась фигура — в блестящем кафтане, с тонкой ухмылкой на губах.
Бахар-хатун.
— Что это у нас тут? — сладким голосом спросила она. — Послание от матери? Или попытка понравиться сыну?
Прежде чем Лейла успела ответить, Бахар сделала шаг вперёд — и «случайно» задела локтем поднос. Чаша опрокинулась, шербет плеснулся на пол, по ковру разлилось алое пятно.
Лейла застыла.
Служанка позади ахнула. Бахар улыбнулась, как кошка, что уронила вазу.
— Ах… — прошептала она. — Какая жалость. Видно, не судьба…
Но Лейла ничего не сказала. Лишь коротко склонила голову, медленно повернулась — и пошла в сторону дворцовой кухни.
На кухне царила суматоха, но Лейла, скрыв лицо платком, скользнула между поварами, выбрав новый кувшин с точно таким же шербетом. Она запомнила цвет, аромат, узор чаши. Сделала всё точно, как было.
— Кто ты? — спросил кто-то.
— Приказ Шахинур-султан, — спокойно ответила она.
Когда она вновь шла по коридорам, всё внутри неё было тише, чем обычно. Ни страха, ни дрожи. Только странное ощущение, что она приближается к моменту, который изменит многое.
Покой Падишаха был огромным, но не вычурным. У окна стоял он, в тёмной одежде, без тюрбана, с распущенными волосами. Он смотрел на ночь, будто ждал её.