Лейла кивнула. Внутри всё горело — не от страха, а от чего-то неизведанного.
Я не игрушка. Я — нечто большее. Я это чувствую.
— Иди, — сказала Шахинур.
Коридоры были освещены золотыми лампадами. Мягкий шёлк стелился под ногами — Золотой путь. Так называли дорогу, по которой наложниц вели к Падишаху. Но в эту ночь, этот путь был не для тела, а для судьбы.
Слуга открыл высокие двери.
Амир Зайид стоял у окна, всё в том же тёмном халате, с волосами, распущенными по плечам. Он не обернулся, когда она вошла. Только голос его прозвучал:
— Я не звал никого сегодня.
— Это приказ вашей матери, повелитель.
Тишина. Он медленно повернулся. Его взгляд скользнул по ней — не как по наложнице. Как по кому-то, кто не должен был быть здесь. В его глазах не было страсти. Была настороженность. И что-то ещё... вспышка узнавания.
— Лейла, — впервые он назвал её по имени.
— Да, повелитель.
— Ты не похожа на тех, кого ко мне посылают. Ты не боишься?
Она подошла ближе, сохраняя границу.
— Боюсь. Но не вас.
— А кого же?
— Себя.
Пауза.
— И того, что чувствую, когда вы смотрите на меня.
Он замер. Его пальцы сжали край пояса. Он шагнул к ней ближе. Остановился в полушаге. Их дыхание смешалось.
— Я не хочу тебя, — прошептал он.
— Я знаю, — спокойно ответила она. — Потому что я не для того пришла, чтобы вас желали. Я — потому что меня привели. Но я не стану играть.
Он смотрел ей в глаза. И вдруг — его губы дрогнули. Легкая усмешка, без насмешки. Настоящая.
— Ты дерзкая.
— Я просто… не хочу быть ничьей тенью.
Он коснулся пряди её волос — легко, как ветер.
— Хорошо. Тогда сегодня ты не наложница. Ты — гость. Сядь.
Она села. Он — напротив.
— Расскажи мне, кто ты, Лейла. Без страха. Без поклона.
И они говорили. Долго. Тихо. Без тела. Только душой.
А далеко в темных покоях, у окна, Шахинур-султан смотрела в сад, где ветер рассыпал лепестки роз.
— Ну что ж, девочка, — шепнула она. — Посмотрим, кто ты: моя ошибка… или моё оружие.
Тайный язык взглядов
Гарем загудел, как улей.
Утро ещё не успело взойти, а слухи уже ползли по шёлковым коридорам. Ночью Лейлу видели идущей по Золотому пути. А под утро — возвращающейся… с опущенными глазами, но без страха.
— Ты думаешь, он звал её снова? — шептались одни.
— Или мать его заставила? — пересуживали другие.
— Бахар-хатун будет в бешенстве, — заметила служанка, развешивая ароматные ткани.
Но Лейла молчала. Как и обещала себе. Ни слов, ни гордости. Только тишина — и покой в сердце, которого у неё прежде не было.
В тот же вечер, когда Падишах закончил приём с визирями, он вдруг отложил документы и произнёс:
— Позовите Лейлу.
— Повелитель, вы имеете в виду… — начал главный страж.
— Я ясно сказал.
Она снова вошла в его покои. Но уже без шёлка на волосах, без особых украшений. Только в лёгком, простом наряде, с книгой в руках — Падишах однажды обмолвился, что любит стихи, и Лейла услышала это.
— Я принесла вам строки Файза, — сказала она.
— Ты читаешь поэтов?
— А вы — слушаете?
Он усмехнулся.
— Только когда говорит кто-то не ради славы.
Она села напротив. Открыла книгу. Её голос был негромким, но в нём жила сила:
"Не заглядывай в мои сны, о тот, кто не знает, что со мной наяву.
Мои стены из молчания, но за ними — целая война."
Падишах слушал. Без движений, без замечаний. Лишь его пальцы скользили по ручке кинжала, но взгляд оставался на ней.
— Эти строки — о тебе?
— Я думаю, каждый найдет в них своё.
— А я хочу услышать — твоё.
Лейла впервые позволила себе улыбнуться — легко, почти незаметно.
— Моё… боится быть разрушенным. Потому говорит стихами.
Он встал, подошёл ближе, но не прикоснулся. Только сел рядом, опершись локтем на подоконник, откуда виден был сад.
— Здесь, — тихо сказал он, — я могу говорить как человек. Но только с тобой. Остальные видят в моей тишине приговор. А ты — слушаешь.
— Потому что я знаю, как это — быть одинокой в толпе.
Он замолчал. Потом едва заметно кивнул.
— Завтра приходи снова. И принеси ещё стихи. Только… свои.
А в гареме Бахар рвала тонкий платок, а служанки боялись взглянуть ей в глаза.